— Значит, Малакка. Остановитесь в гостинице. Мне необходимо знать точно, где вы находитесь.
— Я думаю, завтра.
— Нет, завтра Махалингам приедет на ужин.
— Почему, ради всего святого, почему?
— Он был очень жалок, и неудивительно. Это не тот его сын, что похож на зомби, заболел, это его младший, восьми лет, Бенджамин, вернее Джаганатан, почти Джаггернаут[317], и вот этот самый джаггернаут проехался по нему, бедняге.
Филипп говорил как пьяный, хотя, на самом деле, это было опьянение впервые высказанной радостью.
— Туберкулезный менингит. Антисанитария, дурная пища, в анамнезе корь и коклюш. Случай запущенный, они пытались сами лечить рвоту какими-то дрянными индийскими сладостями, а запор — касторкой. Сейчас уже ничего сделать нельзя. Махалингам говорит, что заплатит любую сумму, любую, продаст дочерей в наложницы, все что угодно. Я сказал ему, что я не всесилен, что сделаю все, что смогу.
“Друг мой, — говорил он, — дорогой мой, дорогой друг.” Теперь придет на ужин. А теперь пора нам усталым, замученным, оклеветанным, ославленным, изнасилованным всеми способами идти спать.
— Ну, зато мы теперь знаем.
— Да, да, мы знаем, слава Богу, знаем.
Махалингам в белом галстуке и белой рубашке похожий на негатив европейца явился на час раньше положенного. Сын-зомби примчал его на машине-призраке; мы слышали его укоризненные слова по-тамильски и затем лязг машины, умчавшейся с невероятной скоростью.
— Я велел дураку, — объявил нам Махалингам, — вернуться за мною через четыре часа. — О Боже мой.
— Очень хорошее, первоклассное жилье у вас, — с ноткой сожаления восхитился он, — с потолочными вентиляторами и украшениями, как я понимаю, сугубо личного характера. Это, вероятно, ваш покойный отец, а одна из этих европейских дам, та что помоложе — ваша покойная сестра, а другая — ваша ныне здравствующая мать. Она ведь жива, верно? Ах, да, это ваша мать умерла, мистер Тумби.
Очень некрологическое начало вечера. — Туми, — поправил я.
— Я именно так и сказал. А это, вы доктор Шоукросс, во время игры в крикет, ожидаете подачи. Очень хорошая фотография, вы на ней такой молодой, здоровый, радующийся жизни.
— Я с тех пор несколько изменился.
— Умереть, — произнес Махалингам, — скончаться, сном забыться. — Он сел, принял из рук Филиппа стакан разбавленного виски и скинул туфли, лаская ковер большими пальцами босых лиловых ног. — Мой дорогой сын выглядел лучше сегодня, кажется, что боли утихли, вы тоже так думали, доктор Шоукросс, я знаю. У нас теперь есть надежда.
— Надежда есть всегда, — ответил Филипп.
— Если с ним что-нибудь случится, если что-нибудь случится…
Мы ждали окончания фразы. — Да, мистер Махалингам? — спросил Филипп.
— Я даже не знаю, что я тогда буду делать. Потому что он ведь самый младший и самый лучший и, к тому же последний, ибо других уже не будет, если я только не избавлюсь от моей нынешней жены и не женюсь на ком-нибудь помоложе, что противоречит моей эклектической религии. Вы были неправы, мистер Туми, называя ее электрической, я думаю, вы хотели надо мной подшутить. Ибо средний сын мой умом не вышел, а старший совсем дурак, и только на маленького Джаганатана вся моя надежда, так что остается только надеяться. И молиться, — свирепо обратился он ко мне лично, — молиться, молиться.
— Обещаю вам, — ответил я, — что буду молиться за вашего сына. И не только за него, но и за всех детей, которые в опасности и которым больно. Включая дочь бакалейщика мистера Ли, которую положили, как я понял, в больницу вчера ночью.
— С какой болезнью? — ревниво спросил Махалингам Филиппа.
— Проблемы с толстым кишечником. Прогноз благоприятный, — неосмотрительно ответил Филипп.
— Кишечник, — насмешливо заметил Махалингам. — У девочки. Китаянки. Они считают себя очень умными.
Пришел с кухни Юсуф с большим разделенным на секторы блюдом с соусами “самбал”, поскольку на ужин был куриный карри.
— Это ваш бой, — утвердительным тоном заявил нам Махалингам. — Сколько вы ему платите?
— Обычную плату, — ответил Филипп. — Он честно ее отрабатывает.
Махалингам вслед за этим громким голосом произнес по-малайски с тамильским акцентом длинную фразу, часто вставляя притяжательную морфему “пунья”, употребляемую, зачем-то, для усиления существительных, о том, что он должен быть хорошим боем, верным своему господину, трезвым, находчивым и честным, чтоб не смел приводить в дом грязных девок с базара, иначе он, Махалингам, сын Сундралингама “пунья”, накажет его “пунья”, наслав на него “пунья” разных злых духов, включая ханту хитама или черного духа “пунья”. Юсуф никак не ответил, лишь посмотрел вопросительно на Филиппа, как бы спрашивая, следует ли принимать это всерьез; Филипп поглядел на него в ответ и, как будто извиняясь, слегка пожал плечами.
— Это очень суеверный народ. Призраки и духи с летающими кишками пугают их и заставляют работать. Они очень глупые, коли верят в то, что можно видеть то, что невидимо. Ибо дух есть часть духовного невидимого мира. Это предмет для серьезного изучения, а не для суеверия.
— Вам многое известно об этом предмете, мистер Махалингам? — спросил я.
