На следующее утро мы все еще чувствовали себя измученными, выдержав накануне более четырех часов общество Махалингама. Тревога Махалингама за жизнь его Бенджамина выразилась в непомерном аппетите и дикарских застольных манерах, в приступе бесстыдных рыданий, затем перешедших в фазу тяжелой диспепсии, которую Филипп вынужден был лечить раствором питьевой соды, принесшей облегчение в виде громкой отрыжки; затем он стал требовать, чтобы мы все сейчас же пошли в больницу и провели ночь у постели маленького Джаганатана, и дико разгневался, когда мы не изъявили желания согласиться на это; затем он с сентиментальностью в голосе стал уверять нас, что несмотря ни на что мы всегда будем его друзьями, если, конечно, не причиним ему вреда, в коем случае он нам покажет все, на что он способен; затем выразил желание угрожать по телефону медсестрам самыми страшными последствиями в случае ухудшения состояния больного; затем последовало долгое и подробное псевдофилософское рассуждение на тему радостей и мук отцовства полное цитат из плохо переваренного школьного Шекспира, затем каденция древних пословиц, подробный отчет о его, Махалингама, карьере на службе обществу, тирада в духе Тимона Афинского[319] о неблагодарном Мадрасе, ядовитые сарказмы по адресу кратких биографий друзей-изменников и коллег и, наконец, возмутительный и очень детальный перечень поз при совокуплении. Неудивительно, что после всего этого Филипп только о Махалингаме и мог думать: едва проснувшись, он позвонил в больницу справиться о состоянии Бенджамина. Похоже, что джаггернаут сбился с губительного курса, ибо Филипп произнес в трубку: “Хорошо”, и даже устало улыбнулся.
— Позвоните отцу, пожалуйста, — произнес он в трубку. — Да, на водокачку. Спасибо.
Он сел на веранде пить чай с гренками и ломтиками помело, сказав:
— Похоже, диагноз не подтвердился. Лим считает, что у него колит, как и у девочки Ли. Был запор, мать напичкала его слабительным. Начались боли, ну и она дала ему лауданум. Неудивительно, что после этого они не могли его разбудить. Наверное, я просто слишком много думал о менингите в последнее время. Как бы то ни было, температура упала и пульс нормализовался. Как гора с плеч. Что-то погода мне не нравится.
— Приближается время муссона, неудивительно. Нижнему городу тяжко приходится, когда начинаются дожди. Река выходит из берегов, жителям проходится перетаскивать пожитки на крыши. Крокодилы так и кишат. В позапрошлом году крокодил откусил одному старику китайцу руку по самый локоть. Змеи спасаются на деревьях. В прошлом году было еще терпимо. Может быть, и в этот раз пронесет. Хорошо хоть, что мы живем на холме.
Он поглядел на меня по-новому, как и полагалось после нашего взаимного признания, о котором мы, благодаря Махалингаму, временно забыли.
— Так вы сегодня уезжаете?
— Да, в полдень поездом до Куала-Лумпура. А оттуда в Малакку.
— Надолго, как полагаете?
— Ну, скажем так. Я ведь роман писал с конца, так тоже можно. Мне нужно написать пару глав о том, как Раффлз расстроен обмелением Малаккской гавани из-за ее заиливания и общим упадком города. Мне нужно найти несколько Малаккских фраз по-португальски. Нужно почувствовать место. Неделя, не больше.
— Следите за погодой. Во время дождей иногда затопляет железные дороги. — Он выплюнул зернышки помело. — Должен признаться вам, я испытал большое облегчение. По поводу мальчика Махалингама.
— Я понимаю, что вас беспокоило, — ответил я. — Махалингам мог бы оказаться весьма скверным клиентом. Скверным на восточный манер.
— Наемного убийцу можно нанять за пять долларов. Orang kapak kechil, человек с малайским топориком. Они укокошат всякого без лишних вопросов. Без свидетелей. Хотя ему и нанимать никого не надо, это может сделать его старший сын-зомби. Я практически уверен, черт побери, что он чем-то его постоянно опаивает. Старик-горец и пожиратели гашиша. Ассасины, гашишины. Речевые центры выключены, а моторика расторможена, скорость невероятная. А может быть и какой-то иной наркотик. Никогда нам не докопаться до сути этого проклятого востока.
Пришел Юсуф, сообщить: “Telefon, tuan”.
— Легок на помине, сейчас начнет расплываться в благодарности, исходить слюной так, что обслюнявит мне ухо даже по телефону.
Он вышел. Когда я докурил свою первую за день сигарету, он вернулся, гримасничая.
— Он хочет закатить для меня пир. Он собирается усыпать всю больницу цветами. Он сказал, что целует мою фотографию. Не хотелось бы мне, чтоб вы уехали, Кен. Мои враги — его враги, сказал он и спросил, от кого я желаю избавиться в первую очередь.
— От окружного начальника.
— О, перестаньте. Я его боюсь, черт побери. Я попытался уклониться от приглашения на пир, но он сказал, что это не по-дружески — отказываться от выражения благодарности или что-то в этом роде.
— Я не поеду.
— Он знает, что вы уезжаете, я ему сказал. Он предложил отвести вас на станцию на наемном “даймлере” с полицейским оркестром. И с цветами, цветами, цветами.
— Вы шутите.
