— Он считает, что ваше благотворное присутствие помогло в той же мере, что и мои ученые навыки. О, он остынет к полудню, будьте уверены. Наверное, мне стоит одолжить ему одну из ваших книг и сказать, что вы его проэкзаменуете по ней, когда вернетесь. Это его может немного утихомирить. Разумеется, вам надо ехать. Я могу отложить пир на неделю. Я это в шутку сказал.
Без двадцати двенадцать Филипп отлучился из больницы, чтобы отвезти меня на станцию. Никакого “даймлера” с цветами Махалингам не прислал. Когда прибыл поезд, следовавший в Куала-Лумпур, мы с Филиппом поняли, что никаких прощальных жестов подходящих нашим отношениям нет. Ни рукопожатий, ни итальянских объятий в стиле Доменико Кампанати. Обычный дружеский обмен банальностями. Не перетруждайтесь, не берите в голову, приятного путешествия, я скоро вернусь. Мы помахали друг другу, когда поезд тронулся. Небеса над джуглями бурлили и корчились. В вагоне пахло джунглями при полном безветрии. Я долго звонил, прежде чем появился проводник-китаец в белой униформе. Я заказал виски с водой. Вышедший ранее пассажир забыл в купе вчерашний номер “Стрейтс Таймс”. Колонка бриджа Филиппа ле Беля. Кто это? Отец Чан, Чанг. Козырнул и проиграл. Можно ему позвонить и передать привет прибывающему Карло Кампанати. Но это успеется. В газете была любопытная история, случившаяся в деревне Негри Сембилан. Малаец Мохамед Нур влюбился в некую Амину бинте Лот. Она отвергла его ради другого, Хаджи Редзвана. Мохамед Нур решил отомстить ей с помощью местного паванга, колдуна. Тот решил использовать приворотные чары. Мохамед Нур изобразил на бумаге грубое подобие лица девушки. Его повесили на бельевой веревке и стали перед ним творить заклинания, бить в барабаны, курить под ним дым ядовитых трав. Девушка заболела, стала чахнуть. Хаджи Редзван обнаружил колдовство, но несмотря на милость, снизошедшую на него во время паломничества в Мекку (что явствовало из его имени, как заметил репортер), мусульманские заклинания оказались бессильными против языческих чар. Тем не менее, он вмешался на восьмую ночь ворожбы, завладел портретом и геройски принял чары на себя. Девушка выздоровела, но теперь он стал чахнуть. Его дядя обратился в полицию. Против колдуна закон бессилен, да и отвергнутому возлюбленному он ничем помочь не может, поскольку прозаические светские законы не признают попытки убийства посредством колдовства. Когда вмешались мусульманские власти, огромное число свидетелей под присягой заявило, что обвиняемый не является колдуном, а девушка страдала обычной бледной немочью, которую лечат пилюлями железа и куриным бульоном. Все окончилось благополучно: выздоровевший хаджи женился на своей любимой и живет в ее деревне Негри Сембилан, уважая ее традиционные законы матриархата или adat perpatuan, и учит Корану в местной школе. Я бы, пожалуй, использовал эту историю. Перепишу ее, украшу литературными деталями, когда вернусь к Филиппу. Нужны же деньги на карманные расходы.
Находясь в Малакке в полном одиночестве (Малакка как и Сингапур, и Пинанг в те времена управлялись непосредственно британской короной в то время как другие штаты федерации имели некое подобие автономии и находились под властью туземных правителей под присмотром британских советников) я ясно видел как мне не хватает Филиппа и размышлял над загадкой того, как конкретная нефизическая любовь напрочь изгоняет всякое физическое желание. Одна только мысль об объятиях Филиппа казалась мерзостью. Я пришел к заключению, что либидо, возбуждающее детородные органы, не имеет никакого отношения к душе точно также как и прочие физиологические отправления. Но даже когда прекрасно сложенный полуобнаженный Юсуф каждое утро движениями балетного танцора сворачивал сетку от москитов, я и тогда не чувствовал никакого возбуждения. Наверное, зрелище фрамбезии меня травмировало. И тут в Малакке в состоянии сексуального покоя я чувствовал себя медленно выздоравливающим после бурной и долгой болезни, каковой была моя прошлая жизнь.
Бродя по городу, переходя по мосту через реку Малакку, отделявшую европейский квартал от туземных, разглядывая руины старинного собора, читая надгробную надпись HIC JACET DOMINUS PETRUS SOCIETATIS JESU SECUNDUS EPISCOPUS JAPONENSIS OBIIT AD FRETUM SINGAPURAE MENSE FEBRUARIS ANNO 1598[320], впадая в малайско-португальскую дрему, я знал, что будь Филипп со мною, мои впечатления не были бы оживлены его остроумием или наблюдательностью. Его ум и речь нельзя было назвать искрометными. Я не мог припомнить ни одного случая во время наших общих трапез или ленивых прогулок по базару и вдоль реки, или во время наших поездок в Ипох, Сунгей Сипут и Тайпин, или во время наших осторожных вылазок в ближайшие джунгли, когда бы он поразил меня яркостью темперамента или остротой и оригинальностью взгляда.
