— Это очень любопытный предмет, мистер Туми, и можно сказать, что весь строй вселенной редко позволяет использовать невидимые силы во благо. Мы не можем вызвать духов для того, чтобы они вылечили моего бедного малыша Джаганатана, он может полагаться лишь на милость человеческого умения доктора Шоукросса. Зато духи разрушения всегда готовы слушаться призыва даже неумелого вызывателя. Это великая тайна.
— Вы считаете этот мир исполненным зла? — спросил я.
— Я этого не говорил, мистер Туми. Я говорил о тайне. Разрушение и созидание равно находятся во власти Шивы и его жены Кали согласно индуистской мифологии. Добро и зло есть слова, к которым нужно относиться серьезно. Когда мы говорим о добре, мы обычно считаем добром то, что хорошо для нас самих, но для вечных существ это может быть и нехорошо. Но мы слабы и невежественны и должны жить нашей человеческой жизнью, любить нашу плоть и кровь, что в мире вечных существ, возможно, считается глупостью и безумством, но для нас это реальность. Он должен, должен, — свирепо произнес он, — быть исцелен и вновь стать здоровым и счастливым.
— Я знаю, — заметил Филипп, — что сами вы придерживаетесь эксцентричной, то есть, эклектичной религии, что бы это не означало, но ведь есть некоторые правоверные индусы, которые утверждают, что всякая жизнь священна. Это значит, что и жизнь туберкулезной микобактерии, и спирохеты, а также червей и насекомых, которых индийские рабочие так тщательно удаляют лопатами. Западная медицина стремится уничтожить эти организмы. По вашему это святотатство?
— Мы должны, — заметил я, — где-то подвести черту.
Махалингам долго и печально качал головой.
— Я могу лишь говорить о любви, утрате и человеческой беспомощности. Жизнь моего сына в ваших руках, доктор Шоукросс, и я удивляюсь, почему мы сейчас, в эту самую минуту сидим здесь и пьем виски, вдыхая аромат карри, когда нам следовало бы, включая и вас самого, следить за ним неусыпно орлиными глазами. И хотя я понимаю необходимость отдыха и краткой передышки среди трудов и горестей, да-да, я все равно, удивляюсь. Как бы то ни было, я у вас дома, что само по себе, есть благословение. Это — равновесие и руководство ходом вещей, — туманно добавил он.
— Он спит, — устало заметил Филипп. — Я звонил доктору Лиму совсем недавно, — соврал он. — Он мирно спит. Пульс почти нормальный, хотя температура все еще высокая. На данный момент ничего больше сделать нельзя.
— Да, да, да, я понимаю. В моем доме, джентльмены, вы видели множество фотографий моих друзей и коллег, наклеенных на дверце электрического, а также эксцентрического, мистер Туми, холодильника. Я вижу теперь, что вы мой друг, доктор Шоукросс, и я осмелюсь просить вас о небольшом одолжении; я хочу присоединить к ним и вашу фотографию. Ту где вы сняты играющим в крикет, она вполне подойдет и я буду очень дорожить ею. Я прошу только фотографию, без рамки.
— Ну что ж, — смущенно ответил Филипп, — если вы требуете… Пожалуй. В конце концов, если мне захочется полюбоваться самим собой, мне достаточно и зеркала.
— Makan sudah siap[318], — объявил Юсуф. Карри и рис исходили паром на столе.
— Мы должны есть, да, есть, — вздохнул Махалингам, быстро встал и первым пошел к столу.
— Глубоко признателен вам, — сказал он, подходя к фотографиям, и очень ловко несмотря на толстые как пышки руки вынул фотографию играющего в крикет Филиппа из рамки.
— Теперь я знаю, что вы всегда со мной.
Это следовало бы сказать мне после периода предстоявшей отлучки из дома, но Филипп и я были англичанами не склонными к сентиментальности, если не считать отношения к животным.
