Большую часть пути до Куала-Лумпура я был единственным пассажиром в купе. Во время кратких остановок с названиями рек в свою очередь названных в честь какого-либо животного входили и выходили китайцы с крякающими утками в корзинах, бенгальцы в дхоти с переносными сейфами, малайцы вообще без багажа, жующие листья бетеля. Бодрый молодой англичанин в возрасте чуть за двадцать, судя по надменному виду, мелкий колониальный чиновник, проехал со мною последние мили, всю дорогу молчал, ни одним жестом не выказал радости по поводу встречи соотечественника в чужой стране, читал “Четверо справедливых” Эдгара Уоллеса[322]. Дождь лил как из ведра, вагон раскачивало порывами ветра, но поезд словно корабль рассекал нескончаемую пелену воды и продвигался по направлению к столице федерации. Вокзал в Куала-Лумпуре был заполнен пестрой восточной толпой людей с одинаковыми лицами, в сандалиях или босых, сгрудившихся как крабы на сером камне платформы; от них воняло сыростью и мокрым паленым волосом. Я зашел в длинное переполненное помещение вокзального ресторана, где было душно и воняло чем-то прогорклым, и протиснулся к стойке бара. Косые струи дождя оглушительно барабанили по крыше. Телефон, по которому в черте города можно было звонить бесплатно, находился в дальнем конце бара под календарем с усмехающейся гейшей, где были обозначены и китайские, и мусульманские лунные месяцы, названия которых я прочесть не мог, но также и с решительным и ненадежным как сам разум декабрем 1924 года. Я заказал бренди и попросил телефонный справочник. Двое бледных плантаторов пили пиво “Тигр” и говорили о крикете. Срезал к стойке ворот и чуть не попал в глаз боковому судье. Как же много Чангов в телефонной книге. Я стал искать церковь святого Франциска Ксавьера на Бату-роуд. Там был номер старосты. Минуту подождите. “Отец Чанг”?
— Отец Чанг слушает. — Голос был без всякого китайского акцента, напоминавший слегка презрительные интонации англиканского ректора.
— Меня зовут Туми. Я друг, точнее родственник…
— Как ваше имя? Дождь, знаете ли, плохо слышно.
В поезде, следовавшем на север, я был единственным пассажиром до самого Кампара. Переданное по телефону сообщение несколько уняло мой страх за жизнь любимого человека. Вордсворт[323], едущий к Люси. Я достал рукопись первой трети “Города льва” и стал вносить в нее поправки и корректуры, хотя ручка выскальзывала из потных пальцев. Тот ужин в Пинанге, где свечи порою гасли, задуваемые веянием опахал. Бледные губы мисс Друри, покрасневшие от соуса карри. Ручеек пота, скатившийся из-за левого уха мисс Денхэм до самого декольте. Платья времен Директории. Я вписал бородавку на щеке страдающего одышкой майора Фаркуара и морщины на лице старой миссис Сондерсон, знавшей санскрит. Блеск свечей расплывался в бокалах разбавленного кларета. Живите же, черти, наполнитесь жизнью.
“Я прочел в недавно полученном номере “Таймс”, как же долго он идет в эти края, что друг мистера Раффлза Том Мур[324] опубликовал новую книгу. — Какую-нибудь восточную сказку? О, я обожаю “Лаллу-Рук”!
В Кампаре ко мне в купе подсел очень словоохотливый горный инженер шотландец. Живу в этой стране уже более двадцати лет, а так и не смог понять образ мышления местных. У него была сияющая загорелая лысина. Начав за здравие, он восхитил меня своей кальвинистской инженерской рассудочностью, а кончил за упокой, заговорив о неисповедимости Божьей воли. Да, довелось видеть такое, во что трудно поверить. Совсем утратил тут веру в механику причинно-следственных отношений. Механик-малаец сперва станет молиться семангату, божественной душе неработающего двигателя, потом станет ему угрожать, а уж только потом возьмется за гаечный ключ. Начинать надо с главного. Ну вот, уже и Ипох, а на самом деле место назначения — дождь, только он реален, все остальное ушло в тень. Спокойной ночи, приятно было пообщаться.
