Куала-Кангсар превратился в озеро, которое полилось в купе, как только я открыл дверь, но дождь временно утих, тучи поредели, в воде отражалась полная луна. Я добрел по воде до малайской лодки и за доллар она доставила меня до берега. Рикш не было и пришлось мне в промокших башмаках, потея, взобраться на Букит Чандан пешком. “Форд” Филиппа стоял у крыльца и я сдуру подумал: “слава Богу”. Вышел Юсуф, на ходу завязывая саронг. Tuan sakit, tuan. Tuan di-rumah sakit. Я не мог отдышаться, сердце колотилось. Юсуф был мрачен и это был знак надежды. Если бы он смеялся, я бы знал, что случилось самое худшее, ибо смех есть мудрая восточная реакция на бесчеловечность смерти. Я надел сухие носки, брюки и ботинки и вернулся в гостиную. Юсуф уже приготовил мне виски с водой. Я передохнул, выпил и выкурил сигарету. Я предложил сигарету Юсуфу и он с изяществом взял ее и стал ею попыхивать. Моего знания малайского было недостаточно, чтобы подробно расспросить его. Anak orang Tamil mati? Да, mati, ребенок тамила умер. Tahi Adam, презрительно усмехнулся Юсуф, ободренный сигаретой, но тут же быстро оглянулся, как будто произнесенная непристойность могла приворожить того, в чей адрес она была сказана. Адамово дерьмо, коричневый человек презирает черного. А tuan? Tuan, как я понял, очень устал и спал в больнице. Смерть ребенка поразила его до самой hati, то есть до печени. Может все и обойдется. Tuan слишком много работал. Tuan добрый человек. Это правда, Юсуф. Я решил пойти в больницу.
В кабинете Филиппа я рухнул в плетеное кресло. Доктор Лим, дремавший на кушетке, проснулся в испуге. Я включил верхний свет в дополнение к тусклому свету настольной лампы, достал из шкафа для медикаментов бутылку бренди, чувствуя себя тут почти как дома, и сев обратно в кресло, хлебнул из горлышка.
— Никто не мог с вами связаться, — произнес доктор Лим. — Он все звал вас, пока еще мог. Сегодня вам послали телеграмму, но не думаю, что она дойдет. И тем не менее вы здесь.
— Я знал, что случилась какая-то беда. Ребенок умер, как я понял?
— Ребенок был уже безнадежен. Кажущееся временное улучшение было лишь признаком агонии. Обычно так и бывает в конце заболевания. Сестрам полагалось бы знать это. И мне полагалось бы об этом помнить. Мистер Махалингам был очень разгневан и сыпал угрозами. Доктор Шоукросс сказал, что мистер Махалингам сам виноват, что слишком поздно привез ребенка в больницу. Мистера Махалингама пришлось выставить силой.
— А Филипп? — Я все глотал и глотал бренди.
— Он был весьма удручен. Он очень устал. В течение часа он мучился неукротимой рвотой и коликами. Потом начался неукротимый понос. Потом наступил коллапс. Понос продолжается и во время комы. Это не может длится много дольше. Кишечник его практически пуст, хотя я и поставил ему желудочную капельницу с глюкозой.
— Что вы делаете, чтобы спасти его? — Слова давались мне с трудом.
— Доктос Хаус должен приехать из Ипоха. Он в коме. Нам остается лишь надеяться, что он из нее выйдет. Ничего подобного не видел прежде. Лицо у него такое странное.
— Лицо?
— Хотите пойти и взглянуть? — последние слова он произнес с типично китайской интонацией. Это не звучало как вопрос.
— Я должен. — Но я не хотел идти. Мне хотелось, чтобы Филипп сам пришел сюда, всклокоченный и зевающий, как будто воспрявший после долго сна, чувствующий себя намного лучше; а вот и записка от Махалингама с признанием в собственной нерадивости, как вам Малакка, Кен?
Филипп лежал в отдельной палате, где горел верхний свет. На нем была простая серая пижама, он был накрыт простыней, руки поверх простыни бессильно лежали в области паха. Во рту и него была закреплена канюля, соединенная резиновой трубкой с перевернутой бутылкой прозрачной жидкости, прикрепленной зажимами к изголовью кровати.
— Видите?
— О Боже мой. — На лице застыла удивленная сардоническая улыбка, похожая на собачий оскал или на выражение лица, когда съешь вяжущего сардинского корня; то, что историки искусства называют архаической улыбкой, когда улыбается только рот, а глаза закачены вверх. Глаза были широко раскрыты, но глядели в пустоту.
— Филипп, — позвал я. — Фил, это я, Кен, я вернулся. — Молчание.
— Пульс очень редкий, но ровный, — сказал доктор Лим. — Температура в основном понижена. Дыхание ровное, но поверхностное.
Вошла медсестра китаянка, грустно улыбнулась мне, затем обменялась с доктором Лимом несколькими короткими фразами по-китайски.
— Как вы думаете, что с ним? — спросил я доктора Лима.
— Он не находится при смерти, если вы это имели в виду. Это просто очень глубокий сон, но лицо производит жуткое впечатление. Медсестры малайки боятся к нему подходить. Если попробовать придать лицу несколько иное выражение…
— Более подходящее болезни, — с горечью окончил я начатую им фразу.
— Да, пожалуй так. Но лицо не меняется. Ах, — он потянул носом воздух, — опять понос.
Он снова по-китайски обратился к медсестре, несомненно попросив ее сменить пеленки, как будто Филипп был младенцем, как Джон или Энн.
— Его не оставляют одного? — спросил я.
