— Нет, нет, при нем всегда кто-то есть. Я сплю в кабинете. Пойдемте туда. Бессмысленно просто стоять у его постели.
— А вдруг он услышит мой голос и отзовется?
— Ничего подобного не случится. Доктор Хаус имеет огромный опыт, он очень стар. Он разберется. Он наверняка знает, что делать в таких случаях.
— Джон, вы не обидитесь если я вас буду называть по имени? почему бы вам не пойти домой. Вы выглядите измученным. Хоть выспитесь как следует. — Хотя ночь уже давно миновала. — Я сам тут останусь, буду заглядывать к нему каждые полчаса, позову на помощь, если необходимо. Можете верить мне. Филипп — мой друг.
— Он и мой друг. Слишком честный, слишком добросовестный. — Это длинное, совсем некитайское слово далось ему с трудом — добросовестность.
Мы вернулись в кабинет. Он сел на кушетку и затрясся в сухих рыданиях. Загадочный восток. Это британцы загадочны. Моих чувств никто не мог бы прочесть. Даже вы, мой читатель.
— Я тоже сел и спросил:
— Скажите мне, Джон. Вы думаете это сделал Махалингам?
Он поглядел на меня, черные волосы упали ему на глаз как будто иероглиф, изображающий его чувства.
— Я понимаю о чем вы. Я родился в Пинанге. Я британизированный китаец из колоний. В детстве я слышал множество сказок и видел странные вещи. Но затем мое образование было совершенно западным. Я получил диплом врача в Шотландии, в Эдинбурге. Такие вещи были просто изгнаны из моего сознания, в особенности там, в Шотландии. Меня учили что дисфункцию и болезнь следует объяснять и лечить, опираясь на закон причинно-следственных отношений. Я прошел краткий курс психиатрии и знаю, что такое истерия. Я пытаюсь представить себе, что с Филиппом происходит именно это, что это его подсознательное вылезло наружу. Я не хочу верить в то, что вы считаете возможным. Но, возможно, мне придется в это поверить.
— Я не человек науки в отличие от вас, — ответил я. — Я — всего лишь писатель-романист. Я во все готов поверить. Когда я перестану видеть мир весьма загадочным, я более не захочу писать. На обратном пути много всяких мыслей приходило мне в голову. Я где-то читал, что есть люди, которых должно избегать. Нельзя им доверять ничего из того, что принадлежит вам. Нельзя даже пускать их в свой дом. Даже подать им стакан воды небезопасно. Такие люди подбирают волосы с вашего гребня и даже обрезки ваших ногтей, если могут. Они стремятся подчинить вас себе. Я привык считать это нелепицей, рассчитанной на пугливых, но теперь я так уже не считаю. У меня теперь такое чувство, будто я попал в какую-то детскую книжку и вынужден подчиняться законам, созданным экстравагантной фантазией. Это, наверное, наказание мне за то, что я зарабатываю на жизнь выдумками. Но я наказан лишь косвенно, даже упоминать об этом есть чистой воды эгоизм. Потому что я-то не невинен, а страдают всегда невинные. Этот доктор из Ипоха не поможет. Ему нужен священник.
Доктор Лим удивленно вытаращил на меня свои черные глаза, в которых зрачок сливался с радужкой; от усталости глаза его слегка косили, почти как у моей сестры Ортенс.
— Филипп — не католик. Он вообще неверующий. Вы имели в виду соборование?
— Мы с вами были воспитаны в одной вере, один катехизис учили. “И даже здравие можно восстановить, когда Бог сочтет это необходимым”. Да, за это тоже можно уцепиться. Но я имел в виду другое.
— Я знаю, что вы имеете в виду, — ответил он.
Дорога между Ипохом и Куала-Кангсаром была по большей части затоплена. Дождь возобновился с прежней силой, и медицинские книги в кабинете Филиппа покрылись тонкой плесенью. Прибывший доктор Хаус раздраженно рассказывал нам, что машина застряла, отъехав всего на пять миль от Ипоха, шоферу пришлось плыть до ближайшего полицейского поста, где ему дали полицейский катер, так что он надеется, что случай в самом деле серьезный. Ему было за семьдесят, лицо изборождено морщинами, не считая лысины, в Ипохе работы выше крыши, полно настоящих больных, какого черта, не могли сами справится в Куала-Кангсаре. Но увидев сардоническую маску на лице Филиппа, он был впечатлен: кома без всякой предшествующей травмы, неукротимый понос. Он понюхал запачканную пеленку.
— Господи Иисусе, что это? — произнес он.
Мы с Лимом поглядели друг на друга, не решаясь высказать своих догадок о причине.
— Его кто-нибудь преследовал? — спросил затем Хаус.
— Вы имеете в виду, — осторожно спросил Лим, — кого-то из местных?
— Послушайте, Лим, вы ведь здесь родились. Вам известно, что тут творится. Мы же всего не знаем и никогда не узнаем. Если Мэнсон-Барр не в состоянии объяснить амок или латах или эту штуку, при которой сморщивается пенис, он вряд ли объяснит и это. Они боятся о таком писать в своих томах, ненаучно. Вам никогда не приходило в голову, что некоторым из нас, экспертов, страшно возвращаться домой? Я, наверное, тут и помру, без пенсии. Начнешь вспоминать — и мальчики кровавые в глазах. Он стал жертвой злых чар далекой Аравии, они похитили его чертов разум, как говорят поэты. Что тут происходит? — снова спросил он.
