— Это не имеет значения, — зло покосившись на него, ответил дуче. — Говорю вам, что вы мне надоели. Я желаю, чтобы вы поскорее собрали вещички и уехали в Америку или куда угодно. Ваше преосвященство, — обратился он к кардиналу Гаспарри, — вашему помощнику прекрасно известно о моем освященном церковью браке и о том, что мои дети крещены. Ему также известно, что я отремонтировал церкви, поврежденные во время войны, что я приказал повесить распятия в школах и общественных учреждениях. Я терпел довольно обид со стороны вашего подчиненного, при всем уважении к его сану. Я хотел бы напомнить вам, что являюсь светским главой Итальянского государства.
— Вы не должны обижать светского главу Итальянского государства, — мягко заметил кардинал Гаспарри монсиньору Кампанати.
— Я приношу свои извинения, — скромно ответил монсиньор Кампанати. — Это были и есть всего лишь укоры любящего отца. Я очень рад, что дуче, как он себя именует, по крайней мере признал, что увидел свет, однако мой возложенный на меня Богом долг заставляет меня вновь и вновь задавать вопрос об искренности обращения. Я слышал, что он по-прежнему говорит, что священники сидят на шее у народа и намекает на то, что Церковь и государство заключают брак по расчету. Посмотрите, куда он положил левую руку; это безбожное суеверие. Мы ведь не собираемся с помощью ворожбы лишить его потенции.
Дуче поспешно убрал левую руку с паха и заложил ее за борт визитки. Он инстинктивно сделал этот апостольский жест против злого поповского глаза.
— Давайте побыстрее покончим с этим, — пробурчал он, — где мне расписаться?
— Здесь, — указал рукой унизанной перстнями кардинал Гаспарри. — И здесь. И здесь.
Дуче набросился на документы словно на врагов и поставил на них свою размашистую подпись. Затем он встал и спросил:
— Еще что-нибудь?
— Нет, больше ничего. Хвала Богу, Латеранский договор заключен.
— Точнее сказать, вступил в силу, — заметил монсиньор Кампанати, — а дуче не скажет “Хвала Богу”?
— Я скажу слава богу, что это кончилось, — ответил дуче. — Послушайте меня, монсиньоре. Я хочу, чтобы теперь вы оставили меня в покое. Я пойду своим путем. Я не желаю, чтобы у меня перед носом махали катехизисом и шпионили за мной, посещаю я мессу или нет. Душа человека принадлежит ему самому.
— Богу, — ответил монсиньор Кампанати, — Богу. Но вы хоть теперь о душе заговорили, это уже кое-что.
— Шампанского принесут? — спросил кардинал Гаспарри. — Очень хорошо, значит, без шампанского. Нет-нет, ручка ваша. Это чистое золото. Подарок Его святейшества.
Дуче, все еще злобно косясь, передал ручку своему помощнику. Тот вытер с нее чернила углом промокательницы и положил в нагрудный карман.
— Никогда не забывайте, — сказал дуче, — передайте Его святейшеству, чтобы тоже не забывал, что идея принадлежит мне. И скажите это вашей пастве. Нам не нужна фальсификация истории.
— Я, — сказал на это монсиньор Кампанати, — первым подал эту идею Москону, Москон передал ее Драгоне, и затем по длинной цепочке она попала к вам. Как вы только что сказали, не будем фальсифицировать.
— Очень хорошо, — ответил дуче.
— Очень хорошо, — повторил кардинал Гаспарри и протянул руку. Дуче пожал ее. Руку монсиньора Кампанати он не стал пожимать ибо ему и не было предложено. Дуче повернулся кругом и решительным шагом вышел, свита за ним по пятам. Монсиньор Кампанати и кардинал Гаспарри поглядели друг на друга.
— Он слишком глуп, чтобы понять, что это значит для него, — сказал монсиньор Кампанати. — Он сидит прочно. Теперь из него сделают маленького божка. Даже его сопливые носовые платки станут объектами поклонения, подобно священным реликвиям. Женщины станут предлагать себя ему в жертву. Его портреты будут повсюду. Церковь, Боже сохрани нас, освятила его касторку и резиновые дубинки.
— Вы же всегда сами говорили, что зло можно использовать во благо. Я тоже в это верю. Все дело в том, что он долго не усидит. А мы усидим. Пойдемте обедать.
