Карло изобразил изумление:
— В самом деле? Вы называете строго католическое учение суеверием? И вы, и ваш вождь так жаждете быть на стороне церкви, что готовы вешать распятия даже в борделях? Возможно, конечно, — добавил он громче, — что вы не всегда согласны с решениями дуче.
Один из едоков за соседним столиком замер с вилкой у рта, чтобы увидеть реакцию фашистов. Тот, что помоложе, схвативший Карло за плечо, произнес:
— Mussolini ha sempre ragione[411].
Это был один из популярных лозунгов режима. Карло был в восторге от такого ответа.
— Верно, например, то что он платит жалованье священникам, чтобы они могли исполнять свои обязанности? Одной из которых является изгнание бесов.
— Mussolini ha sempre ragione. — Тип с намасленными волосами щелкнул пальцами, требуя счет. — Нам надоела ваша поповская галиматья.
— Неотесанные головы, — с сожалением произнес Карло, — только и могут бросаться партийными лозунгами, вместо того, чтобы выполнять свой человеческий долг и соображать своей собственной головой. Ваш грязный режим — позорище великой страны, матери искусств и разума. Ну-ка, найдите в ответ на это какой-нибудь еще заезженный лозунг. Мало все время повторять, что Муссолини всегда прав.
— Послушай, — вмешался я по-английски, — ты нарываешься. Прекрати это, Карло, довольно.
Итальянцы никогда в силу природной мудрости, которую не смогли до конца истребить даже громкие лозунги о патриотизме и долге, не были драчливым народом. Карло, разумеется, был не совсем итальянцем. Поэтому когда фашист с намасленными волосами насмешливо сказал:
— Вы, наверное, предпочитаете большевиков. Они бы быстренько отучили вас болтать о бесах.
Карло резонно заметил:
— Что ж у Маркса можно найти больше здравого смысла, чем у Муссолини. Маркс, по крайней мере, был серьезным мыслителем. А его учение о диалектике движения и прогресса в направлении к идеальной цели вполне может быть, при известной широте взгляда, истолковано как христианское. Вы ведь меня не понимаете, так? Ни черта не понимают.
Те двое уже встали, уплатив по счету, и хмуро сверху вниз смотрели на черную сутану Карло, сами будучи в черной фашистской униформе. Они потому в черном, чтобы не так грязь была заметна, подумал я.
— Конечно, мы все должны радоваться имперской цели, — продолжал Карло, — возрождению Римской империи, что означает выжимание соков из несчастных невинных африканцев. Жалкая пародия, как и все мечты этой вашей безбожной лицемерной жабы. Убирайтесь и дайте мне возможность спокойно доесть свой обед.
— Мы вам это припомним, — прорычал тип с масляными волосами.
— Надеюсь, что так и будет, — ответил Карло. Другой фашист прежде чем уйти толкнул бедром наш столик так, что вторая бутылка “Ачитреццы” зашаталась. Я протянул руку, чтобы удержать ее, но не успел, она упала на пол и с бульканьем разлилась. Бутылка была почти непочатая, хорошее вино, дорогое.
— Ах, так! — воскликнул я по-английски, и затем добавил по-итальянски. — Rovinoso e molto scortese[412].
— Non mi frega un cazzo[413].
Они насмешливо козырнули нам, издав губами неприличный звук, и вышли. Карло дружелюбно посмотрел им вслед, затем сказал: “Минутку” и встал.
— Не делай глупостей, — попытался остеречь его я.
— Минуточку, — сказал он и вышел вслед за ними.
Маленькая уставленная машинами посетителей площадь помимо ресторана была ограничена фасадом обесславленного дома Ченчи и его оскверненной часовней. Выйдя на нее, я увидел сложившегося от боли пополам фашиста с масляной головой, очевидно после нанесенного Карло удара по яйцам. Другого Карло дубасил кулаками. Тот был маленьким тщедушным человечком, вся храбрость которого кончалась черной рубашкой. Когда он заметил приближающегося другого человека, довольно стройного англичанина, чье вино он разлил, он тут же удрал по идущему вниз узкому переулку, выкрикивая ругательства. Другой, все еще в полусогнутом положении, прикрывая хозяйство обеими руками, тоже ругаясь, последовал за своим приятелем.
— Ничего они не сделают, — сказал Карло. — Никто им не поверит, что на них напал прелат. Даже если они осмелятся сказать об этом, это будет ужасным позорищем.
Тут я понял, почему Муссолини прикрывал яйца в его присутствии.
— Ну, теперь пошли есть “дедовские яйца”, — кстати сказал Карло. Так назывался десерт, шарики из легкого теста, обжаренные в масле со сливовым джемом. После всего происшедшего ясно было, что Карло лучше поскорее убраться в Америку.
Но Америка была и нашей судьбой. Доменико, как я уже предсказывал, нашел свое настоящее призвание в сочинении музыки для звукового кино, а меня звуковое кино влекло в качестве сценариста. Мы оба были невеликие художники, а тут, как раз, появилось невеликое, посредственное искусство.
