В 1929 году Париж, казалось, был наводнен американскими звуковыми фильмами, в которых было много диалога, песен и танцев, афиши с танцорами в стилизованных цилиндрах висели повсюду, но изредка показывали настоящие драмы, в которых актеры говорили в нос (ранняя техника звукового кино отдавала предпочтение актерам с носовым стонущим голосом). Но и в драме обязательно должна была присутствовать мелодия, подходящая к теме, пусть даже без слов. Тут на помощь приходила звукозапись на пластинках, а кино, в свою очередь, помогало расти популярности индустрии звукозаписи, их симбиоз начался очень рано. Так родился фильм “Секрет врача” по пьесе Дж. М. Барри[414] “Полчаса” с Рут Чаттертон[415] в главной роли (“Я — та женщина, которую вы подозреваете”, — “Ах, молчите, милая леди”), и песня без слов, сопровождавшая фильм, называлась “Полчаса”. Основным жанром в то время были фильмы, в которых пели. Драматурги и романисты еще считали новое искусство слишком легкомысленным.
На Елисейских полях в ту осень, буквально накануне обвала на Уолл-стрит шел фильм “Музыкальные заблуждения” студии “Фокс” 1929 года, а в соседнем кинотеатре одновременно шел фильм студии Пате “Дочь повешенного”, режиссер Жорж Легра, в главных ролях Жан-Люк Карель и Клодин Пеллегран, музыка Доменико Кампанати. Фильм мне плохо запомнился, осталось только общее ощущение от музыки — смазанной, с перекошенной оркестровкой и изобилием партий для саксофона (веление времени). Я сам рекомендовал Доменико для этой работы, и после обычных возражений он остался доволен жестокой редактурой, изрядно искромсавшей его партитуру. Всего должно быть в меру: каждая музыкальная фраза, пусть и урезанная редакторскими ножницами, должна быть осмысленной, будь то диссонанс Стравинского или слезливая мелодраматика эпигонов Пуччини. Все сойдет, если вписывается в канву. Основная мелодия этого довольно мрачного фильма о судьбе девушки, изломанной казнью отца, совершившего убийство, была в стиле песенок кабаре и повторялась в контексте горькой усмешки. Называлась она “Il etait une fois”[416], слова Роже Ле Кока: Доменико на ней заработал кучу денег. Я хорошо помню похожий американский фильм, по крайней мере, песни из него. Например, “Бегство”.
И тому подобное. Странно устроена человеческая память, коли удерживает в себе такую чепуху, при этом забывая великие строки Гете. Про обвал на Уолл-стрит я много писать не стану тем более, что Карло ясно предвидел его еще в те времена, когда сам играл на бирже для пополнения церковной казны, используя при этом по доброте душевной часть денег, оставленных ему бедным Раффаэле. Причиной этого обвала стали самоуверенность, неспособность к предвидению и глупость. Американцы, жившие в Париже на американские дивиденды, теперь считали каждый цент на обратный билет. Свет литературного эксперимента померк, один лишь Джим Джойс с упорством одержимого трудился над своим последним произведением. Нытье американцев, попрошайничавших на выпивку в барах, где они еще совсем недавно щедро сыпали долларами, стало уже всем надоедать. Фрэнклин Дауд застрелился в номере гостиницы “Георг V”, ему нечем было больше платить за постой. Седовласый Хастин Ньюсом, продавший свой банк с целью вести в Париже жизнь Райли (кто его знает, кто такой был этот Райли, наверное тоже рухнул вместе с нью-йоркской биржей) бросился с верхней платформы Эйфелевой башни. Пришлось там установить полицейских, которые внимательно прислушивались к американскому акценту. Джо, мой нью-йоркский агент, как выяснилось, играл деньгами своих клиентов на бирже, как я и подозревал, вкладывая их в радио, и почти все потерял. В один прекрасный день он вышел из своего оффиса, когда машинистка еще строчила на машинке, и уехал в Мексику, в Нуэво-Ларедо. Переведя по совету Карло свои американские заработки в Париж, я избежал краха, потеряв лишь около пятнадцати тысяч долларов. Гарри Кросби, опубликовавший мой библейский пастиш в феврале под заголовком “Грехопадение любовников” неизвестного автора, 10 декабря убил свою любовницу Джозефин, а затем покончил с собой в спальне гостиничного номера в Бостоне, таким образом показав всем, что его бездарная эктравагантность была вполне в стиле эпохи, доказав вопреки всему своим финальным актом, что у него был талант. Э. Э. Каммингс[417] посвятил им элегию:
