Многие разорились, но звуковая киноиндустрия процветала по-прежнему. Доменико написал очень добротную партитуру для “Итальянского бурре”, где было много мандолин, теноров и тарантелл, произведших впечатление на Ваука и Хейльбутта из студии MGM[418], видевших фильм в Монреале. В последующие несколько лет будет снято огромное число отчаянно веселых картин, часть из них в солнечной Италии или Ит, как называл ее Ваук, в стране, считавшейся отчаянно веселой. Доменико получил контракт, и первыми его работами для Голливуда стала музыка к фильмам “Дитя Неаполя”, снятого в Риме, и “Мамма миа” о бедной итальянской семье с Мюлберри-стрит в Нью-Йорке, которая выигрывает в лотерею и едет обратно в солнечную Ит хвастаться своим богатством. Я же сам оставался в Париже, который с исчезновением американцев заметно поскучнел. Потом меня позвали в Голливуд писать сценарий для фильма “Сингапур!”, экранизации моего романа о сэре Стэмфорде Раффлзе. Часть эпизодов предполагалось снимать в Тихом и Индийском океанах и в Китайском море, за образец взят фильм “Клайв Индийский” с Рональдом Колманом[419] в главной роли.
— Это же святотатство, своего рода, — сказал Карло. — Не понимаю, как мусульмане позволяют такое.
— Здесь нет мусульман, — ответил я. — Одни лишь евреи.
— А им бы понравилось, чтобы это назвали Садом Иеговы?
Он имел в виду название гостиницы на Сансет-бульвар, где я жил. Когда-то в нем жила киноактриса Алла Назимова[420], объяснил я ему, отсюда и название, а букву “х” добавили позже для тех, кто счел имя мусульманского Бога подходящим для восточного декора, как например, шербет.
— Бассейн мне что-то напоминает, — сказал Карло.
— Он сделан в форме очертаний Черного моря. Алла Назимова была родом из Ялты.
Карло лишь покачал головой, справедливо возмущенный здешним безумием. Это ведь было так далеко от Вашингтона, там хоть безумство простительно, ибо связано с политикой. Он с осторожностью присел в плетеное кресло, как бы сомневаясь в его реальности. Гостиница была поделена на бунгало, а те, в свою очередь, на номера. В соседнем с моим номере жил бывший юморист из “Нью-Йоркера”, он горько смеялся по ночам. Я получал полторы тысячи долларов в неделю за написание сценария с минимально возможной скоростью. Фильмы тут делались быстро, но в перерывах между съемками все здесь любили предаваться праздности. Карло раскрыл портфель, украшенный золотым гербом Ватикана с тиарой и ключами, и вынул из него нечто на первый взгляд голливудского сценариста похожее на длиннейший из всех когда-либо написанных сценариев.
— Нет, — сказал я, — не может быть. — И тут я взял его в руки и увидел, что же это было.
— Сейчас не читай, — сказал Карло. — Подожди, пока у тебя будет достаточно свободного времени. Это — итог многолетней работы и обсуждения. В некотором смысле он окончен, в другом — это лишь черновик, постыдно простой. Цель состоит в том, чтобы распространить идеи, содержащиеся в нем, как можно шире. А когда придет время перейти от идей к действиям, верующие будут к этому уже подготовлены.
Я посмотрел на заглавную страницу: “Истинная Реформация — план реорганизации христианских институтов и некоторые заметки о способах привлечения родственных религий”.
— Печатал я сам, — сказал Карло. — Это нельзя доверять никому из вашингтонских стенографов. Они тут же разболтают, а этого никак нельзя допустить. Мое имя не должно быть к этому привязано, как и имена всех, кто над этим работал. Это — высочайшей степени тайна.
— И тем не менее ты принес это мне?
— Ты — другое дело. Ты никому не сможешь разболтать. Вернее, ты сочтешь это ниже своего достоинства. — Похоже было, что слово “болтать” ему нравилось.
Болтать о религии — не твоя специальность. Выпить у тебя найдется?
Он знал, что найдется, ибо бутылки все стояли на виду в маленьком баре, хотя их этикетки мало что ему говорили. “Южная услада”, “Старый дед”, “Кислое сусло Малоуна” Я пристрастился к местным американским напиткам. “Сухой закон”, разумеется, уже отменили: все жертвы оказались напрасными, не исключая беднягу Раффаэле. Он отыскал бутылку “Старой смерти”, редкой марки скотча, и налил себе стопку.
— Лед в холодильнике, — сказал я ему.
Он выпил свою стопку “Старой смерти”, не разбавляя.
— Это ведь, — сказал я, листая манускрипт, — совсем не по моей части.
Он сперва не понял, о чем я, решив, что я поглощен работой над сценарием “Алисы в стране чудес”. Затем сообразил.
— Это должно быть опубликовано, — сказал он, — непременно в светском издательстве под псевдонимом или анонимно. Безо всякой цензуры. Может быть, ты захочешь опубликовать это под своим именем. Имя не имеет значения. Твое имя известно и твой издатель это опубликует. Деньги можешь взять себе или раздать бедным. Главное — посеять идеи. Ты даже можешь переработать это в своего рода роман, сидят люди за столиком в саду и рассуждают о религии. Я не возражаю, главное — посеять мысли. Сидят себе за столом, пьют чай, — добавил он, — это ведь как раз по твоей части.
Я поставил на плиту чайник. Время близилось к пяти.
