— Мне идти в чем есть? Я другой одежды с собою не взял. Я оглядел Карло, который снова пошел к бару за новой порцией “Старой смерти”. Он, насколько я мог судить, был в том же костюме пастора, что и при смерти своего брата. Он был мешковат, в пятнах, одним словом, ужасен, как будто над ним работала целая шайка разрушителей гардероба. Он вполне соответствовал его безобразию и тут, в Голливуде и его окрестностях это должны были особенно оценить. Было в нем что-то киношно-готическое, умелая работа опытных гримеров.
— Ты хорошо выглядишь, — сказал я.
Он кивнул, тяжело сел, проглотил виски, не поморщившись, затем задумался с озабоченным видом.
— Мать, — наконец произнес он.
— Извини?
— Ты что-нибудь слышал о нашей матери? — “Нашей” явно означало, что и моей тоже.
— Получил от нее пару открыток, — ответил я. — Одну из Зальцбурга. Одну из Кьяссо, когда она сообщила, что вернулась туда из Парижа. Ей все больше кажется моя парижская квартира ее родным домом, но она испытывает чувство вины оттого, что Париж столь мил. Кьяссо она считает своим наказанием.
— Денег у нее достаточно, — с мрачным удовлетворением произнес Карло.
Картье. Максим. Египетские погребальные урны. Она навещает Луиджу из Кьяссо. Недолгая поездка по железной дороге. Луиджа пишет мне в своей резкой манере, кстати, она скоро станет настоятельницей своего монастыря, что мать теряет веру.
— Ах.
— Она забрала себе в голову, что фашисты — настоящие католики. Она где-то вычитала, что Гитлер — австрийский католик, преследующий лютеран и евреев. Она говорит, что христианство есть разновидность иудейской ереси. Она подружилась с управляющим банка в Кьяссо, евреем. Она читает Ветхий завет.
— А это неправильно?
— Она говорит, что истинные отношения между Богом и человеком можно понять только с помощью Ветхого завета. И что Новый завет — очень скучное чтение. Разумеется, нельзя позволять мирянам толковать Писание. С этого все напасти и начались, когда незрелые умы стали питаться библией.
— Ваша мать — очень умная женщина. Я не думаю, что стоит за нее беспокоиться.
— Я молюсь. И за тебя тоже. — Он допил “Старую смерть”. — Я за весь этот проклятый мир молюсь. Можно у тебя прилечь где-нибудь?
— А ты что, молишься лежа?
— Я молюсь в любой позе. Богу нет дела до наших физических поз. Хочу вздремнуть на часок. Где можно?
— Там, — я указал ему вторую спальню. Он заковылял туда. Он закрыл дверь. Я слышал, как его тяжелое тело рухнуло на постель. Затем послышался храп подобный трубному звуку шофара.[422]
Я уже два месяца, не меньше, работал над сценарием “Сингапура!” пользуясь ненужной мне помощью молодого сценариста по имени Эл Гринфилд. У меня наступил период непреодолимых разногласий с продюсером и директором студии по поводу имен персонажей. Они хотели, чтобы я изменил имя основателя Сингапура. Причиной этого было то, что был и другой Раффлз, куда более известный джентльмен-мошенник, про которого снимала фильм конкурирующая студия. Почему бы не переименовать его в сэра Томаса Стэмфорда? Но, боже мой, я же уже говорил, что нельзя столь явно фальсифицировать историю. Это тоже самое, что поменять имя Джефферсона или Бена Франклина только потому, что их однофамильцы оказались бандитами или развратниками и попали на страницы уголовной хроники. В этом нет никакой фальсификации, Кен, это тот же человек, только убери последнюю букву его фамилии. Но, как же, бога ради. Я не сдавался. Ну пусть будет Риффлз, звучит очень по-британски, все равно вы, англичане, иначе произносите, говорил дикий человек с сигарой в углу рта. Реффл, Роффл, Риффолд. Риффолд-Шмиффолд, никуда не годится. Раффлз и никак иначе. Проект положили на полку, неважно, все равно Лоретта Янг[423], выбранная на роль леди Раффлз или Риффлз, какая к черту разница, сейчас занята в другом фильме. Я уже предвидел, что сценарий у меня отберут и отдадут другому, и я ни черта не получу за это, но пошли они к черту, это не мое ремесло, я этих выродков могу купить и продать. Мне поручили писать сценарий про короля Артура и его рыцарей. Мои работодатели имели весьма смутное понятие о предмете, но знали, что тема замечательная для костюмированного кино. И тут у меня снова возникли проблемы, потому что я не хотел превращать это в сентиментальную чушь про Ланселота и Джиневру, я хотел изобразить христианское воинство кельтского вождя, тщетно пытающееся отстоять веру под натиском жестоких интервентов-тевтонов. Я хотел, чтобы это было снято в Англии и пахло хвоей. На западе. Вера. Долг. Именно тогда при этих словах на глаза мои стали наворачиваться слезы: я уже предвидел, что сценарий будет полон ими. Я читал Гальфрида Монмутского[424], взятого в Лос-Анджелесской публичной библиотеке, не “Королевские идиллии”. Я теперь не был писателем, не писал, как мне было велено, не исписывал по пять карандашей в день, как мне приказывали пятеро моих начальников, понятно? В голове у меня уже был кинозал с проектором, я уже видел это, слышал слова “вера” и “долг”.
