К дому Стормов вела длинная дорожка с усыпанными гравием стоянками для машин, стоянки быстро заполнялись; вдоль дорожки стояли каменные или гипсовые статуи патриархов в длинных одеждах и с раскрытыми ртами, из которых лилась мягкая органная музыка. Дорожка вела к фасаду, бывшему приблизительной копией Сан-Карло-алле-Куатро-Фонтане Борромини[429]. Внутри, как мне было уже известно, был холл, представлявший собой миниатюрную копию Паломнической капеллы Бальтазара Неймана[430], где можно было опустить киноэкран поверх алтаря. Спрятанные лифты вели вверх и вниз в комнаты в китайском, византийском, испанском колониальном и регентском стиле. Сзади особняк напоминал нечто похожее на церковь Сан-Виченцо и Анастазио Мартино Лунги-младшего. Этот задний фасад сегодня был залит огнями прожекторов, установленных на огромных лужайках, где, собственно, и должна была состояться вечеринка, хотя предполагались и карточные игры, и рулетка, и показ нового фильма, и распутство за закрытыми дверями. Над лужайками светили семь искусственных лун; настоящая луна, куда менее яркая восходила над дальними холмами. Оркестр играл на эстраде под потолком работы Пьера Луиджи Нерви[431]. Певец пел в микрофон:
В те времена популярный песенный жанр переживал короткий период грамотности. Гости уже пили, кружились, смеялись, ругались, ели; мужчины были в белых, серебристых и золотистых смокингах, женщины в огненно-красных, пурпурных, небесно голубых и якобы девственно-белых нарядах с максимально открытой грудью, с отбеленными зубами, многие из них были знамениты, все без исключения вульгарны. Пахло подгоревшим мясом, имбирем и соевым соусом. На мгновение вспыхивало пламя, когда поливали коньяком жареную по-гавайски свинину. Танцевальная площадка представляла собой гладко отполированный серебряный диск рядом с бассейном в форме сердца. Прожектора подобно толстым похотливым пальцам выхватывали из темноты ныряющих и плавающих очаровательных девушек, от которых шел сильный запах пачули. Похожие на Лорелей эти девушки с отличными зубами заманивали к себе в бассейн толстых лысых одетых мужчин. Карло, казалось, обалдел от всего этого. Лица, которые он раньше видел неестественно увеличенными на экране, теперь были вполне доступны: это было похоже на вывернутый на изнанку рай. Тем не менее он бормотал:
— Это, конечно, Джоан Блонделл[432]. А это Кларк Гейбл[433]. А это Норма Ширер[434]. А вот и Доменико. Но где же Ортенс?
Хозяйку бала поздравить было невозможно. Хозяйки нигде не было видно. Мы пошли в бар, где Доменико, носивший теперь в торжественных случаях корсет, пил рамос-физз, судя по белым следам сахарной пудры вокруг рта. Он был все еще хорош собой, намечавшиеся залысины на лбу тщательно зачесаны. Волосы его были выкрашены, чтобы скрыть седину, и блестели при свете искусственных лун, как поджаренный стейк. Вместе с ним пила миниатюрная мексиканская старлетка, кажется, Рита Морелос с черными как смоль волосами, без единой прямой линии в фигуре; на ней было пунцовое платье с разрезом у бедра, глаза распутные, губы влажные и надутые. Доменико, называвший себя теперь Ники, казалось, не был рад видеть брата.
— Никогда бы не подумал, — сказал он. — Священник — и в таком месте.
— Есть закон, запрещающий это? — нахмурился Карло. — Где твоя жена?
— Ортенс, — ответил Доменико, — осталась присматривать за Джонни. Он упал с пони. Растянул лодыжку. Немножко больно. Он проснулся и плакал. Она осталась с ним. Все равно ведь она не любительница вечеринок.
— А ты их любишь, я вижу, любишь. Что это вы пьете, дитя мое? — мягко спросил он Риту. Та держала в руке огромный стакан размером с целую бутылку, пенное содержимое которого было украшено маленьким бумажным зонтиком. Это был май-тай. Карло попросил виски.
