— Тут налево, — подсказал я. Он послушался, прекрасно освоясь в чужой, неважно чьей машине.
Мы прибыли. — Ля илаха иллялах, — насмешливо изрек Карло. Он поставил машину возле бассейна в форме Черного моря где-то между Констанцей и Белгородом-Днестровским. Мы вышли, и теперь Карло снова смог грубо толкать Доменико по направлению к моему номеру. Я отпер дверь и включил свет. Оба оскаленных от ярости брата теперь были видны во всей красе, потные и измятые.
— Выпить хотите? — предложил я.
— Мне — да, а ему не наливай. А теперь повтори, — свирепо промолвил он, — что ты сказал.
— Я ничего такого не сказал кроме того, что ты не имеешь права. — Разговор, кстати, шел по-английски. — Ты называешь это грехом, а я говорю, что все это делают. Так здесь принято. И я говорю, что как бы ты это не называл, человек волен делать то, что ему вздумается. Ты не имеешь права, ты меня осрамил, выставил меня дураком.
— Ты и выглядел дураком и скотиной, когда лежал на этой женщине. Голый, — подчеркнул он, как будто это было еще большим грехом, чем распутство. — Твоя дурацкая задница так и прыгала туда-сюда. — Не поблагодарив, Карло принял у меня стакан неразбавленной “Старой смерти”, передразнивая движения Доменико.
— Ты не имел права врываться, ты знал, что это не сортир. Я уже готов был вот-вот кончить, черт тебя возьми, понимаешь ты, кончить, а тут врываешься ты со своей дурацкой грязной проповедью про грех. — Он прорычал какие-то итальянские ругательства. Держа стакан в одной руке, Карло попытался другой влепить ему оплеуху, но промахнулся.
— Это было счастливым случаем, братец ты мой, что я нарвался на тебя с этой путаной в поисках сортира. Я застукал тебя в грехе, и твое позорище может привести к искреннему покаянию. Я хочу знать, что ты тогда сказал.
— Я сказал, что ты не имел права.
— Не имею права в качестве кого? Священника твоей церкви? Или твоего брата?
— Я сказал, что ты не имел права.
— Я спрашиваю, — вмешался я, — какое право ты имеешь называть мою сестру шлюхой?
— Это, — заметил Карло, — отдельный вопрос. Всему свое время.
— Я сказал, что ты не имел права.
— Почему, — громко спросил я, — моя сестра — шлюха?
— Я ничего больше не скажу до тех пор пока мне нальют виски как и этому пьяному попу.
Карло, конечно, при этих словах сразу же полез в драку, но Доменико увернулся. Я плеснул дешевого виски в стакан и дал его Доменико. Доменико его с жадностью осушил, все время уворачиваясь от Карло, пытавшегося выбить стакан у него из рук.
— Сейчас вы все услышите, — переведя дух скорее после выпитого виски, чем от волнения, ответил Доменико. Карло так и не удалось выбить стакан у него из рук. Он стиснул стакан так крепко, что даже костяшки пальцев побелели, еще немного — и он бы дал Карло сдачи этим стаканом.
— Не в моих привычках, — сказал он, — развратничать и прелюбодействовать. Я не такой как все прочие тут. — Карло на это издал насмешливый возглас.
— Хотите слушать, так слушайте. А нет — я пойду домой.
— Домой, — крикнул Карло. — Ты не будешь спать в ее постели или даже в ее комнате. Ты осквернишь ее чистоту одним своим присутствием. Ты не смеешь прикасаться к ней до тех пор пока не получишь отпущение грехов и не выполнишь епитимию. Много, много, много десятков молитв по четкам. Тебе жизни не хватит, чтобы все их прочесть.
— Ты не имеешь права. Я имею право пойти к своему собственному духовнику.
— Я его знаю. Я ему все скажу. Я ему скажу, какой епитимьи ты заслуживаешь.
— У тебя нет никакого права, и ты знаешь это. — Помолчав, он продолжал насмешливо. — Чистота. Целомудрие. Верность. Громкие ничего не значащие слова. Лучше скажите мне: чьи это дети? Кто отец этих двух детей, называющих меня папочкой? Эх. Если бы не orecchioni, так бы и не дознался правды.
— Orecchioni? — слово было мне незнакомо. Карло и Доменико, оба рассеянно изобразили надутые щеки и оттопыренные уши. — Опухшие железки? А-а, свинка. — Я вспомнил, что Джонни и Энн недавно переболели свинкой. Доменико тоже заразился от них. Это хоть и неприятная, но безобидная болезнь. Для взрослых мужчин она представляла некоторый риск осложнений. Ортенс тоже ее подхватила, но у взрослых женщин она осложнений не вызывала.
— Иду я к студийному доктору, — говорил Доменико, — ибо не хочу, чтобы у меня сморщились яйца. Он это громко называет частичной атрофией тестикул. Ему-то все равно. Говорит, что это случается в тридцати процентах случаев. Я ему говорю, мол, вам-то все равно, коль яйца не ваши. Мои яйца-то. И мне такое не нравится. Он просит у меня семени на анализ. Ну, иду я в другую комнату, чтобы выдать ему анализ. Не так это просто. Он мне дает книжку с картинками всякими неприличными, помогло.
— Мерзость, — изрек Карло. — Грязь. Онанизм.
— А-а, cazzo, — с отвращением ответил Доменико. — Ничего не знаешь, глупый невежественный поп. — Прямо как фашист.
