— Есть только один Туми, черт возьми, и это я. А ты — гребаный жулик-лайми[437], выродок. — Он схватил со стойки бара бутылку “Южной услады”, готовясь ударить. Тоска. Откуда ни возьмись появились двое с темными подбородками в черных смокингах с грудями шириной в шестьдесят дюймов и утащили ругающегося Туми или псевдо-Туми вместе с бутылкой “Южной услады”. Тут мой взор был привлечен тем, что происходило на эстраде Пьера Луиджи Нерви. Оркестр стал играть “Happy birthday” и певец, извивающийся гермафродит с локоном, упавшим на правый глаз, запел: “Happy birthday, dear Astrid…” Свет прожекторов сосредоточился на дорогой Астрид. Она улыбалась всеми зубами, как концертный рояль, не тот, что принадлежал Доменико. Под фанфары вкатился на самоходной тележке огромный торт. Он был настолько красив, что жалко было разрушать его ножом, но повара в колпаках накинулись на него как китобои на белого кита. Налили шампанское и был провозглашен тост за юность и красоту дорогой Астрид, над которыми не властен еще один год. Торт был разрезан на мелкие кусочки, чтобы досталось всем гостям. “Happy Birthday” заиграли в ритме вальса, и мужчины выстроились в очередь, чтобы каждый мог покружить ее хоть несколько раз. Все было очень пристойно, но в темных углах и кустах уже шепотом назначались свидания и закипали ссоры. Зубы сверкали чаще в злобном оскале, чем в улыбке. Но какая-то неизвестная счастливая девушка в платье эпохи Директории[438] нырнула в бассейн и вынырнула из него в платье, облипшем ее соблазнительную фигиру, а чечеточник, поджарый костлявый мужчина пошел отбивать на танцевальной эстраде чечетку под мотив “Sweet Sue”.
Вдруг со стороны фасада святых Винченцо и Анастазио показалось нечто, что поначалу все приняли за дуэт комиков. Оказалось, что это Карло волок Доменико и оба они отчаянно ругались на уличном миланском диалекте; сицилийские гориллы в смокингах навострили уши, и хотя миланский диалект был им незнаком, готовы уже были вмешаться. Но увидев, что толстяк, волочивший Доменико, явно был священником, решили, что он сам должен знать, что делает. Шевелюра Доменико была в беспорядке, видны были залысины. На ногах у него были носки, но туфель не было, а под смокингом тряслась голая волосатая грудь. Это называлось in flagrante[439]. Карло с искаженным яростью и стыдом лицом ни с кем не попрощался. Он тащил и время от времени пинал Доменико, двигаясь через лужайку к переднему фасаду дома. Я вынужден был, хоть и осторожно, последовать за ними. К стоянке машин. Машина Доменико была мне знакома, желто-зеленый “студебеккер”, но я знал, что Доменико сделает вид, что не знает, где она. В самом деле, быть у всех на глазах отволоченным братом-священником домой, и за что? всего лишь, как я и предполагал (а что еще я мог предположить?) за обязательный разврат.
— Вон там, — крикнул я, указывая на машину, — то, что вы, я полагаю, ищете. Но Бога ради, что происходит?
Доменико вывернулся, чтобы плюнуть в меня, а Карло свободной рукой попытался открыть водительскую дверь. Машины на этой стоянке, охраняемой, по-видимому вооруженными неграми, обычно не запирали. И ключи зажигания оставляли в машине, чтобы их можно было быстро перепарковать в случае необходимости. Так было и сейчас. Огромный, как скала, “плимут” отогнали, чтобы освободить путь “студебеккеру”.
— Садитесь назад, оба, — приказал Карло. Он толкнул в машину сперва Доменико, потом меня.
— Послушай, — возмутился я, — я ни в чем перед тобой не провинился. Я невинен как пелагианский снег.
Карло это не рассмешило ни капли. — Черт побери, — сказал я. — Меня это не касается. Я возвращаюсь на вечеринку.
Но Карло с силой захлопнул дверь и сел на место водителя.
— Это, ты, наверное, напроказил где-нибудь, — сказал я Доменико.
— Иди и скажи это своей сестре шлюхе, — прорычал Доменико. Что я на это мог возразить: у мужа больше прав, чем у брата. Карло, не оборачиваясь назад, произнес:
— Кеннет, напомни мне дорогу. Мы возвращаемся в “Сад Аллаха”. А ты, fratello, молчи. Посмотрим, что ты скажешь. Я должен видеть при этом твою наглую физиономию прелюбодея.
Это было очень по-итальянски. Итальянцы, как женщины, всегда желают видеть истинный смысл сказанного. Или написанного. Итальянцы не любят писать писем, потому что, читая их, не видишь лица пишущего.
— Это не было прелюбодеянием, — с хмурым педантизмом заметил Доменико.
Она не замужем.
— Эта мексиканская puttana[440], — поправил Карло, — замужем. Я за такими вещами слежу. Ты мне возразишь, что она разведена. Не существует никакого развода. И мне нет даже нужды говорить тебе об этом. Молчи. У тебя еще будет много времени, чтобы поговорить. Не о твоем распутстве, о чем уж тут еще говорить. О том, что ты сказал, а потом стал отпираться, что не говорил этого. Stai zitto![441] — заорал он, хотя Доменико, всего лишь, перевел дыхание. В полном молчании мы ехали мимо веселых особняков и помпезных притонов, лишь Карло бурчал себе под нос, глядя на эти свидетельства человеческой порочности.
