— В общем, берет он мое семя на анализ под микроскопом. И в тот же день выдает мне результат. Говорит, что у меня ничего нет. Полное отсутствие, — возвысил он голос, — всякого присутствия. Пример абсолютного бесплодия, самый наглядный из всех, что ему довелось когда-либо видеть. Именно так и сказал, абсолютного. Он и еще кое-что сказал. Он сказал, что очень, очень, очень маловероятно, чтобы болезнь orecchioni приводила к мужскому бесплодию. Он сказал, что почти уверен, что это у меня врожденное. И тут я ему сказал, что у меня двое детей, близнецы. Ну и тут он быстро, слишком быстро говорит, что в таком случае это, очевидно, из-за orecchioni, крайне редко, но бывает такое. Но, я так полагаю, он это сказал, чтобы меня успокоить. Но я не успокоился, куда там. Теперь вы видите причину моих сомнений.
— Не должно быть никаких сомнений, — проревел Карло. Манхэттенский юморист за стенкой засмеялся. — Не смеет муж сомневаться в жене, особенно в такой женщине как Ортенс. Как смеешь ты спрашивать о том, кто является отцом твоих детей?
— Ну, она же у тебя ночевала, — оскалился на меня Доменико. — Откуда мне знать, где она на самом деле ночевала? Откуда мне знать, где она была на самом деле, когда говорила, что собирается в Лувр? Я видел, как она улыбалась мужчинам в Париже. Ты ведь ее брат, я считаю, ты ее и обережешь.
— Нечего тут оберегать, — горячо возразил я. — Ортенс была хорошей и верной женой, а уж если хочешь знать всю правду, так ты ее и провоцировал. Сам знаешь, какой у тебя ужасный характер, который ты называешь артистическим темпераментом, будто ты Верди или Пуччини, а на самом деле трус, срывающий собственную злобу, поднимая руку на женщину.
— О-о, теперь она на меня подняла руку, — воскликнул Доменико, — как только я с ней заговорил о докторе и его проклятом микроскопе, и о том, что у меня нет никаких сперматозоидов. И я ведь я с ней старался говорить спокойно, готов был ей все простить, если она меня обманывала, потому что, в конце концов, это ведь все давно было. Как она заорет на меня: да как ты смеешь, как ты смеешь, громче даже, чем Карло. Скажи правду, дорогая Ортенсия, говорю я, скажи правду, я все прощу, я люблю этих детей, кто бы ни был их отец, и тут она с криком “как ты смеешь!” кидается на меня с кулаками. А потом говорит мне: иди, спроси своего брата Карло, в чем состоит цель брака, она состоит в создании детей, сколько детей ты можешь теперь создать, бесплодный выродок, не смей больше прикасаться ко мне.
— Она ошибается, — слабо возразил Карло. — Церковь никого не наказывает за ошибки природы. Когда таинство брака совершается по доброй воле, брачные утехи законны.
— Ах, — ответил Доменико, — ей теперь других утех хочется. Мы, итальянцы, наивные дураки, не то что французы и англичане. Я давно уж задумываюсь о ее дружбе с моим фаготом. Из студийного оркестра, — сказал он, обращаясь ко мне.
Весь этот милый щебет и поцелуйчики всякий раз, когда они видятся.
— С мужчиной фаготистом?
— Нет-нет-нет-нет, stolto[442], с женщиной-фаготисткой, — будто это самоочевидно, что именно женщина призвана дудеть на этом тяжелом инструменте. — Ее зовут Фрэн Лилиенталь, смешное имя, но фаготистка она хорошая, может даже изобразить высокий ми-бемоль. Но это не имеет отношения к делу, — свирепо продолжал он, словно его пытались перебить. — Ортенс мне много раз говорила о том, что мужчины не имеют понятия о том, как надо заниматься любовью с женщинами. В особенности итальянские мужчины. Я ее спросил, что ей известно о других мужчинах, а она ответила, что говорила с другими женщинами и многому у них научилась, а также читала в книгах. Она говорила, что только женщина может понять женщину. Вот я и задумался. Этого тут в Голливуде полно между женщинами.
Мы все еще стояли, но тут Карло сел. Виски выплеснулось ему на черный сюртук. Он этого не заметил, глядя, нахмурившись, на своего брата.
— Ты знаешь, как это называется, — обратился Доменико ко мне. — Я думаю, что-то не так в вашей семье.
— Глупо и жестоко говорить такое, — горячо возразил я. — Немедленно возьми свои слова назад, пока я не затолкал их тебе в глотку. Вместе с твоими дурацкими зубами в коронках, похотливый любитель латиноамериканок. — Юморист за стенкой захлопал в ладоши и закричал “ура!”
