— Ты — Карло Кампанати, — ответил Доменико. — В свидетельстве об усыновлении говорилось, что родители неизвестны. Мать говорила, что это случилось в то время, когда Италия завоевывала Эфиопию. Мужчина был в армии, он не вернулся оттуда. Женщина работала в поместье на виноградной давильне. Она родила тебя и исчезла. Мой, вернее наш отец, что-то такое видел во сне. И когда он проснулся, он сразу же позвал адвоката, чтобы оформить бумаги об усыновлении. Он сказал, что ты должен быть принят в семью. Мать говорила, что это случилось в то время, когда доктора ей сказали, что ей не следует больше рожать детей, роды Раффаэле были очень тяжелые. Но, разумеется, меня она родила без всяких затруднений. Мать говорила, что ты был даром Божьим.
Карло издал страшный стон. Я осмелился заметить по-английски:
— Я не думаю, что следует беспокоиться по этому поводу. Зачем нужно было все это скрывать? Почему такое знание должно приносить несчастье?
— Ты знал свою мать, — простонал Карло. — Все люди знают, кто их мать. Даже Иисус Христос знал. Не знать, кто твоя мать. Если отец неизвестен, это неважно. Какой страшный удар.
— Тебе, наверное, на роду было написано, — заметил Доменико в свойственной ему дурацкой манере, — выбрать себе мать, такое не многим людям дано. Я имею в виду твою мать церковь. Но наша мать остается и твоею матерью.
— Это совсем другое, — горестно возразил Карло. — Я не вышел из ее утробы. Я не есть плоть от плоти ея. Я теперь буду без всякой надежды беспокоиться о своей подлинной матери, которую никогда не увижу. Двое твоих детей знают кто их мать, это главное. А у меня нет матери, — он снова издал стон.
— Церковь, — сказал Доменико, — церковь. Церковь — твоя мать.
— Правда всегда хороша, — туманно заметил я, стараясь его успокоить, — какой бы она ни была. Всегда хорошо знать правду, — пояснил я. — Ты тот же, что и был прежде, ты не изменился. Твои дарования? Они от Бога, а по каким родительским путям они к тебе пришли, неважно.
— Кеннет прав, — заметил Доменико. — Это как и с моими дарованиями. Ни отец, ни мать их не имели. Откуда они взялись, неизвестно. Не уверен насчет Бога. Талант и гений — великая тайна.
— Что ты имеешь в виду, — спросил Карло, — когда говоришь, что не уверен насчет Бога?
Он поднял морду как овчарка, почуявшая заблудшую овцу, хоть и больная овчарка. — Ты сегодня, кажется, ни в чем не уверен. Кроме того, что у меня нет матери. Что значит, не уверен?
— О Боге можешь поговорить с мафиози, — смело ответил Доменико. — Они всеми командуют на студии. Они мне говорят, кого принимать в оркестр, а кого нет. Ты меня выволок из постели, где я, всего лишь, распутничал, а они убивают. Скажи мне, почему все католики такие скверные люди? Я уже полгода не был у мессы. Я сам со всем этим разберусь. Это — твоя мать, а не моя.
Карло кивнул. — Ты бы такого не сказал, будь я вправду твоим старшим братом.
— Я знал об этом более десяти лет, — возразил Доменико.
— Да, но только сейчас ты действительно знаешь это. Ты сегодня рассказал об этом. Уходи, пошел вон. Завтра увидимся.
— Завтра мы не увидимся. Завтра у меня звукозапись. Если мафиози мне позволят. А теперь я пойду туда, откуда меня сорвали.
Он нахально удалился, не пожелав спокойной ночи.
— Бутылка пуста, — сказал Карло, — у тебя еще виски найдется?
— Скотч. “Белый ярлык”, “Хейг”, “Клеймор”.
— Очень хорошо. Много, много лет не делал этого.
Он взял пивную кружку, наполнил ее до половины “Клеймором” и с трагическим выражением посмотрел на меня прежде, чем выпить.
— Ты должен составить мне компанию, — сказал он. — Нельзя пить в одиночку.
Слышно было, как “студебеккер” отчалил от Черного моря.
— Пусть катится. Будь он проклят. Пусть жрут его бесы гордыни, похоти и глупости. Всегда был дураком. Послушай, выпей со мной.
— Я предпочитаю водку, — ответил я. У меня на десять утра было назначено обсуждение сценария, и я не собирался на утро быть в недееспособном состоянии. В холодильнике у меня стояло несколько бутылок из-под водки наполненных водой. Я достал одну литровую с этикеткой “Кавказ”. Затем я присоединился к Карло, приготовившись мысленно к пьяным откровениям, гримасам отвращения при поглощении мнимого чистого спирта, а на самом деле благословенной чистой воды.
Карло одолел бутылку “Клеймора” примерно за час. Полчаса он молчал, только изредка издавал жалостные звуки да иногда ругался на своем диалекте. Затем спросил:
— Подозрения Доменико обоснованы?
— Это, заметил я, — исповедь. Ты это хорошо понимаешь? — Он сперва не понял, но потом до него дошло и он кивнул.
— Заметано, — сказал он. — Заметано, заметано.
— Можно согрешить из любви к кому-либо. Если моя сестра согрешила, то только ради Доменико. Ты понимаешь? Она свою душу подвергла опасности для спасения его самолюбия. Только помни, что это ты внушил Доменико мысль о том, что в бесплодии всегда виновата женщина. Одна из этих ветхозаветных глупостей. Ортенс была принуждена к этому. Ей не в чем каяться. Ей что теперь, гореть в аду?
