— Ортенс, — тщательно выговаривая, произнес он, — никогда не быть в аду. Если ей там быть, то и я хочу туда же. Я люблю Ортенс. Слишком она хороша для этого идиота, который был моим братом.
— Скажи мне, — сказал я, — как ты справляешься с этим? Со своим обетом воздержания. С любовью. С земной, не с небесной.
— Справляюсь вот, — наивно ответил он, — как и ты. Ты ведь нашел целомудренную любовь, самую лучшую. И потерял ее. Я старался как мог. Сколько зла в мире, сколько зла. Никого у меня нет. Даже у Христа был Иоанн. Я мучаюсь приступами похоти, — признался он. — Я — такой же мужчина, как все, может быть, не считая тебя. Некоторым мужчинам целомудрие дается легко. Но не мне. Я иногда думаю, что придет время, когда мудрее будет разрешить священникам жениться. Лучше это, чем гореть огнем, глотать бром, хину, загоняя зов плоти обратно в конуру.
— Когда же придет это время?
— Когда церковь будет переделана заново.
После этого Карло уже запил всерьез. Дойдя до бутылки “Хейга”, он принялся сквернословить и богохульствовать. Подобно Лютеру ему привиделся дьявол в углу комнаты, хотя он и не стал за отсутствием чернильницы швыряться в него добрым виски. Дьявол принял облик огромной крысы, чьей гладкой шерстью и белоснежными зубами Карло восхищался на разных языках, даже, кажется, по-арамейски. Он обратился к нему, говоря с интонацией английского аристократа:
— В данный момент ваша, пожалуй, взяла, старина. Я вижу как вы скалитесь своими клыками над моей временной неудачей. Salut, mon prince, votre altesse[446], черт побери. Мы с вами похожи, старина, у обоих нет матери. Даже Бог заставил себя быть сыном. Но воля все одолеет, вам ли не знать. Воля никогда не сдается. Мы те, кем сами себя делаем, старина. А ну-ка, покажитесь-ка в виде змея, вашей самой первой ипостаси. Прекрасно, великолепный капюшон кобры, старина. Я никогда особенно не боялся змей, вам ли не знать. Колониальный опыт, так сказать, mon brave[447]. Но вы мне надоели, вы немного скучны. Пора и вздремнуть, как полагаете? Вот то-то же.
Вздремнуть, в самом деле, было давно пора. Карло допил то, что оставалось в кружке и запустил кружкой в угол. Она не разбилась. Затем он с вполне трезвым видом кивнул мне и жестом благословил. Вскоре он уже храпел. Наутро он проснулся раньше меня; в самом деле, меня разбудил аромат кофе, который он варил. Он все помнил, в особенности свое вновь обретенное стоическое одиночество.
Король Артур и сэр Бедивер[448] спрятали Святой Грааль под развалинами часовни в лесу, а с ним и ржавое копье, пронзившее бок Христа. Затем они устало взошли на холм, где собрались перед последней битвой остатки их потрепанного войска. На небе клубились уносимые ветром на восток облака, трепетало потрепанное знамя с драконом, воины робко показывали “нос” приближающемуся врагу. Артур обратился к своим воинам, усталость его была заметна по сорванному голосу, но ветер доносил его слова даже до последних рядов, где находились остатки обоза; все без всякой надежды внимали его словам:
— Мы, искупленные кровью Христа, прославившие цивилизацию римлян доброй вестью Галилеи, мы, древние кельты, кому пожалована была святая вера, чтобы нести свет ее темным народам севера, мы сейчас стоим перед лицом уничтожения руками безжалостного и безбожного врага. Но пусть мы погибнем, вера же никогда не умрет. Кровь наша взойдет к небесам как курение Отцу небесному. Из земли, политой нашей кровью, родится новое племя христиан. Возрадуйтесь, ибо вера не умирает. Люди, исполните свой долг, как Святой Господь наш исполнил свой. Слышите шум саксонских орд, безжалостных язычников, пожирателей христианской крови и плоти? Не бойтесь их, осененные Святым крестом, ибо вам обещано царство Его. Христос умер и восстал из мертвых, и никогда не умрет. Вперед, в бой за веру и долг! Трубач, труби наступление!
При этих словах остатки потрепанного войска подняли копья во славу Бога и короля Артура.
Элу Бирнбауму все это не нравилось. Да и Джо Свенсону тоже. Поскольку им это не нравилось, то не нравилось это и Чаку Готлибу, и Дику Ротенстайну, и Эду Кингфишу. Мы сидели в оффисе Эла Бирнбаума за обсуждением сценария. Мы сидели за большим красивым столом красного дерева, на котором не было ничего, не считая кофейных чашек. На стенах висели фотографии кинозвезд с автографами, студийных рабов, пусть и по контракту, их презрительные усмешки небожителей резко контрастировали с усталой разочарованностью ашкенази и нордической хмуростью Свенсона.
— Я предупреждал вас, — сказал я, — что не собираюсь писать всякий вздор про Ланселота и Гвиневру[449]. Вот истинная суть легенды.
Что им, детям диаспоры и заблудшему лютеранину из Миннесоты, было за дело до этой легенды?
— Слишком много воскресной школы, — заявил Эл Бирнбаум. Что он знал о воскресных школах? — Слишком много болтовни о религии. Нам нужен рассказ о людях. Ваш король Артур говорит как проповедник.
— Именно это я и хотел сказать, Эл, — заметил Эд Кингфиш.
