— Прочь отсюда, прочь от этого, — крикнул мне старик в остроконечном колпаке. Я шел через Калвер-сити под палящим калифорнийским солнцем в студию звукозаписи, где Доменико в это время должен был записывать воздушную музыку к фильму. У дверей студии горел синий свет, запрещающий входить, но вскоре он погас и я вошел. У музыкантов был обязательный перекур, пять минут каждый час. Трубы и скрипки отдыхали. Надсмотрщик с тяжелой челюстью, представитель профсоюза или мафиозо сидел в синем облегающем костюме и жевал спичку, зорко следя за музыкантами. Доменико в нарукавниках что-то вписывал карандашом в партитуру. Маленький человечек с искривленными пальцами профессионального переписчика подправлял партию трубы. Рядом околачивался продюсер фильма одетый как на гавайском пляже.
— Значит, без изменений? — спросил я Доменико.
Он вписал карандашом pp cresc f, затем сказал:
— Какие могут быть изменения? Мы пытались что-то изменить, ничего не вышло. Деньги я буду присылать, она знает это. Я не такой, каким она меня считает, какой бы я ни был.
— Какой ужасный позор.
— А что не позор? Будь что будет.
— Для карьеры Карло это страшный позор, ты об этом подумал? Его старший брат убит чикагскими гангстерами. Его младший брат хочет развода. Мать его пропала.
Прошло три месяца с того дня рождения Астрид Сторм.
— Да еще выяснилось, что он — найденыш.
— Кто?
— Как Том Джонс[453]. Подкидыш. Ватикану все это не по нраву.
— У каждого своя жизнь, — ответил Доменико.
— Окей, продолжим, — сказал продюсер.
Музыканты затушили сигареты и снова собрались. Верхний свет притушили, оставив лишь лампы над пюпитрами. На экране появилось изображение океана и открытой лодки с небритыми людьми в отчаянном положении. Был хмурый рассвет, затем взошло солнце. Появилась летящая чайка, и у Кларка Гейбла при виде ее на небритом лице стал появляться румянец сперва от удивления, а затем от радости, раньше, чем у его товарищей по несчастью. По экрану проплыла вертикальная полоса сложенной пленки для отметки времени.
— Земля? — произнес Гейбл. Затем эпизод начали прокручивать сначала. Доменико просто смотрел первый прогон. Во время второго он поднял дирижерскую палочку. Скрипки всколыхнулись. Несоответствующий им низкий звук медных духовых должен был символизировать состояние людей в лодке. С восходом солнца три трубы с сурдинами и два гобоя изобразили робкую надежду. При появлении чайки флейта исполнила арабеску. Она запоздала на долю секунды, и это запоздание было, разумеется, на совести композитора.
— Merda, — промолвил Доменико. Свет зажегся. Кликнули секундомеры. Флейте было велено не обращать внимания на партитуру, а только следить за дирижерской палочкой.
— Нужно вставить что-нибудь, Ник, — сказал продюсер, — для этого движения руки. — Он имел в виду эпизод, в котором рука изможденного человека, до этого бывшая возле его шеи, изнеможенно падает.
— А почему эта рука была вообще поднята?
— Ему кажется, что он задыхается, Ник. — Снова объявили перекур, и Доменико пришлось вписать угасающий звук кларнета и приглушенный удар басового барабана.
— Ничего не хочешь сказать на прощанье? — спросил я.
— Ничего, — хмуро ответил он, записывая поправку в партитуру.
— Ну что ж, — сказал я, — тогда прощай. — Я протянул ему руку. Доменико рассеянно и слабо пожал ее. Но за дирижерским пультом он держался уверенно, вне всякого сомнения.
— Мы еще встретимся, — сказал он. — Мир тесен.
— Порою даже слишком тесен. — Затем, произнеся “Addio”, я сделал прощальный жест вроде военного салюта. Я не думал тогда, что когда-нибудь снова его увижу. Я оставил его с его пластичной музыкой и потерпевшими кораблекрушение и пошел искать студийную машину, которая отвезла бы меня в “Сад Аллаха”.
