Ортенс с близнецами и я через несколько дней после этого улетели из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк. Между ними было все кончено несмотря на пятнадцатилетний брак, недурно по голливудским меркам. Что бы не предпринимал Доменико в смысле развода по причине несовместимости характеров, что и Ортенс целиком признавала, она решила остаться замужней. Она решила сохранить верность своей религии, держась за нее также, как и за свой британский паспорт. Но Доменико и близнецы стали американцами, у близнецов даже появился американский акцент. Они сидели через проход от меня и Ортенс и препирались друг с другом, складывая пазл, который им дала стюардесса. Нет, вот этот, ду-уура. Вот этот, болван. Ты кого обзываешь болваном, ду-уура? Стюардесса, величественная безмозглая калифорнийская блондинка раздавала обед: куриное рагу с бобами и салат из безвкусных нарезанных помидоров размером с блюдце. Я прихватил с собой бутылку шампанского “Мумм” и мы задумчиво потягивали его из бумажных стаканчиков, пролетая над ночным Нью-Мексико. Трансконтинентальные перелеты были в то время новинкой и занимали куда больше времени, так что в Нью-Йорк мы должны были прилететь лишь утром. Ортенс с близнецами должны была вселиться в мою манхэттенскую квартиру. Ортенс собиралась снять студию в Гринич-виллидж, где в те времена за съем брали недорого, и продолжать заниматься скульптурой. Близнецов предполагалось пристроить в привилегированную частную школу на Парк-авеню, основанную педагогом-теоретиком, автором книги “Ты есть око среди слепых”. Он исповедовал доктрину изложенную Платоном в “Меноне”. Близнецы не многому там выучатся. Вы уже сложили весь паззл?! Ну, вы умницы. Да-а, мы хотим еще.
— Ну так что? — спросил я Ортенс.
— В смысле?
Она выглядела прекрасно в свои тридцать с лишним, элегантная в коричневом костюме с плиссированной юбкой и широким воротом с отворотами и широким поясом, в блузке по самое горло, маленькой шляпке с бантом. В речи ее практически не было американского акцента. Она всегда чувствовала себя там не на месте, в то время как Доменико, Ник Кампанейти, стал совершенно акклиматизировавшимся калифорнийцем.
Я слышал как он говорил кому-то по телефону: “Как насчет немного голфи?” или мужчине-певцу: “Это было прекрасно, любимый мой”.
Она чувствовала, что в Нью-Йорке, городе, где много искусства и галерей, у нее есть будущее. Она будет работать с металлом, как Сидони Розенталь в Париже. Секс? Целомудрие брака, пусть и разбитого? Я не стал с ней обсуждать это. Если, как я предполагал, она уже вкусила лесбийских утех, то это если и грех, то простительный, растраты семени в этом нет. Хоть писать об этом в книгах законы Британии запрещают, но ничего отвратительного в этом нет, если конечно этим не занимаются такие ужасные страшилища, как эта Тарльтон. Мысленная картина двух красивых обнаженных женщин, ласкающих друг друга, меня даже возбудила.
— Да ничего, — сказал я. Как бы то ни было, Карло, пусть и пьяный, заверил меня в том, что Ортенс в ад никогда не попадет. А я ведь, не следует забывать, призван подтвердить святость Карло. Святому должно быть известно.
Она едва улыбнулась. Судя по бессмысленности диалога, мы оба впадали в детство. Близнецы играли в “кто кого стукнет”. Один держал вытянутый палец, другой или другая старалась своим пальцем стукнуть палец партнера. У кого реакция лучше. Но реакция их становилась все хуже. Им хотелось спать.
— Покажи мне еще раз это письмо, — попросила Ортенс.
Я ей его показал. На конверте была марка Третьего Рейха, но адреса на самом письме не было. Письмо было коротким, в нем говорилось, что болезнь неизлечима и что она хочет своею смертью помочь другим. Все дело в том, что теперь она ничего не боится и несмотря на усиливающуюся слабость использует оставшийся ей недолгий срок для того, чтобы помочь тем, кто более всего нуждается в помощи. Никто не должен о ней беспокоиться. Она свою жизнь прожила.
— Смелая, — сказала Ортенс. Ее красивые глаза увлажнились. — Как она права. Но наверное страдает от боли ужасно.
— Карло она написала что-то такое про искусственную прямую кишку. Что это остановит рост опухоли. Карло ничего ей не сказал про эту историю с усыновлением. Теперь уже нет смысла говорить об этом. Дорогая мать, любящий сын. Тебе не приходило в голову, что когда она умрет, у Карло кроме нас никого не останется?
— У него еще есть сестра. Которая будет и дальше верить в то, что она ему и в самом деле сестра.
— Она сестра сестер, хотя нет, теперь уже мать-настоятельница. А Карло остается в миру вместе с нами. У него, правда, остались только мы. Вот что значит брак, создание нового созвездия. И даже когда брак распадается, созвездие остается.
— Я все еще недолюбливаю Карло.
— Даже несмотря на то, что именно он предложил вам расстаться? Он не стал убеждать тебя в святости брачных уз и настаивать на супружеском долге. Наоборот. Для Карло никого выше тебя в мире нет.
— Ты так говоришь о Карло, будто он важная персона.
Задний ум? Не думаю.
— Карло преобразует христианство, — сказал я.
— Ты полагаешь, что это важно?
