— Это важно для тех, кто еще верит в него. Для многих миллионов людей. Даже для меня это может стать важно.
— Если что?
— Если два Бога сольются воедино. Один, создавший меня больным, и другой, требующий, чтобы я был здоровым.
В голове у меня вдруг вспыхнул яркий образ Кончетты Кампанати тогда, в саду, на окраине города, где производили гниющий молочный продукт.
— Бог моего естества и Бог правоверной морали. И если Бог, тот или иной, или оба вместе покажут, что могут действительно победить князя крыс.
— Кого?
— Отца лжи. Карло он явился в образе крысы в углу комнаты в “Саду Аллаха”. Он обращался к нему именно так — mon prince. А также как к такому же сироте, как он.
— Я не верю в него.
— И не надо. А я его видел. В другом саду Аллаха.
Величественная безмозглая калифорнийская богиня склонилась над нами с очаровательной бессмысленной улыбкой и спросила:
— А вы так и будете полуночничать как две совушки или все же поспите?
Видно было, что она принимает меня и Ортенс за мужа и жену. Дети уже спали. Мы, должно быть, приближались к северо-восточному углу Канзаса. Большинство пассажиров спало; двое лысых сотрудников профсоюза артистов, толстый остряк коммивояжер, юная восходящая кинозвезда, выглядевшая глупо с отвалившейся во сне челюстью, других в полумраке было не разглядеть. Ортенс осмысленно улыбнулась ей в ответ и сказала:
— Вы очень славная девушка.
— О-о, спасибо, а вы двое — охотники за талантами? — Она принялась смешно охорашиваться. Американские женщины даже к собственной красоте относятся с недоверием. Они помогли создать культуру, в которой все должно быть использовано. Красота ее была подобна чемодану с образцами на коленях у храпевшего коммивояжера. Она выдала нам одеяла с таким видом, будто играет в кино стюардессу, раздающую одеяла. Ортенс пробормотала молитву, которой научила ее мать в детстве, прося protection de Dieu и ее ange gardien[454], затем закрыла глаза. Как теперь похожи они были, она и спящие близнецы, длинные угольно-черные ресницы, светлая кожа, дар полночных стран, медового цвета волосы. Я все не мог уснуть. У меня с собой был томик Данте, я раскрыл его наугад: “Ад”, песнь шестнадцатая. Гвидо Гверра, Теггьяйо Альдобранди, Джакопо Рустикуччи[455] горящие в аду за грех содомии. Не лучшее снотворное. Я закрыл книгу и глаза и предался ностальгии: ночная молитва Ортенс, отвергнутый сценарий о короле Артуре. Битва продолжалась, сирота Карло был в центре ее, а я был отброшен и собственной волей, и наследственностью на самый край поля битвы шириной со вселенную. Я хотел сражаться, но не знал за что. И однако, может быть из сострадания к сироте, принял его сторону: эта книга о реформации христианства выйдет в свет следующей весной под моим именем и под моим заглавием “Новые пути к Богу” Кеннета М. Туми, издательство Скрибнер, с частично отрекающимся предисловием: “Это — идеи вдумчивых христиан, ищущих вселенской веры и божественного добра, чтобы противостоять растущему злу нашего времени. Можете называть меня кем угодно — слушателем, стенографом, редактором, но не считайте меня автором предложенного плана. Я могу лишь сказать, что осознаю силу зла и необходимость солидарности сил добра. Я надеюсь, что эта книга поможет разъяснить эту мысль растерянным людям доброй воли, ищущим веры, но не могущим найти ее, и ради этого совлекаю с себя рубище романиста и временно облачаюсь в мантию богослова.”
Когда я принес рукопись Перкинсу в офис Скрибнера, я застал там Эрнеста Хемингуэя, который дрался с каким-то вшивым выродком, кричавшим, что у него протезы вместо cojones[456]. Он еще был полон впечатлений от Испании, восторгался барокко и, по его собственному признанию, принял католицизм в Милане во время войны; он рад был написать несколько одобрительных строк о моей книге, даже не читая рукописи.
“Это — очень важная книга. Если мы верим в человека, мы должны верить и в Бога. Эта книга учит нас как обрести веру. Это, замечательная книга, черт побери”. Последнее предложение пришлось убрать, поскольку он его уже использовал в отзыве на “Улисс” Джойса.
