Городок Монета находится в Ломбардии неподалеку от швейцарской и трентской границ. К северу от него находятся Ретийские Альпы; от него до Санкт-Морица можно быстро добраться поездом. Во время моего предвоенного визита в этом городке было около семидесяти тысяч жителей, занятых в основном торговлей продуктами сельского хозяйства и виноделия, а также работающих в легкой промышленности, в частности в производстве ортопедических корсетов. Была там и сталелитейня, и завод керамики. Основная часть города расположена к западу от Торренте Меларо, через которую переброшены три моста, названных в честь Гарибальди, Кавура[483] и Чезаре Баттисти[484]. На восточном берегу реки от мостов начинаются улицы виале Милано и виа Гвиччарди с маленькой площадью пиаццале Мотталини между ними. Там находится величественное здание префектуры и лучшая в регионе больница Оспедале Чивиле. В городе всего один первоклассный ресторан “Золотой гусь”, но множество прекрасных тратторий; особенно хороша местная кухня зимой, когда со стороны Ретийских Альп дуют пронизывающие ледяные ветра: густой бобовый суп, рагу из потрохов с клецками, жирные поджаренные на гриле колбаски, черное вино, которым гордится Монета. Город является центром епархии, собор и дворец епископа расположены между виа Триесте и виа Тренто точно на одной географической параллели. Собор в готическом стиле был заложен в 1397 году, но из-за гражданских войн, интервенций, голода и чумы строительство его много раз прерывалось и было окончено лишь в 1530 году. Для украшения собора с помощью взятки или шантажа был привлечен из Сиены Якопо делла Кверча[485], украсивший главный портал скульптурным изображением святого Амвросия с разведенными руками в роли церемонимейстера при муках Христовых. Пилоны портала украшены барельефами на темы священной истории от Адама и Евы до обращения Августина святым Амвросием. Внутри собора находятся фрески работы Джованни да Модена “Мученичество святого Лаврентия”, где святого поджаривают живьем, и Лоренцо Коста[486] “Мадонна, кормящая грудью”. Епископский дворец построен в эпоху Возрождения, зимой в нем холодно. Я обедал там с Карло ранней весной, когда холода уже отступали. Он, разумеется, стал епископом Монеты.
— Скучаешь по Вашингтону? — спросил я его, когда мы ели мелкую жареную рыбешку.
Одет он был совсем не по-епископски. Он все еще не мог привыкнуть к холоду после вашингтонского центрального отопления и надел толстый рыбацкий свитер. В камине украшенном изображениями обнаженных женщин, тянущих руки к огню, сердито трещали зеленые смолистые поленья. Он хмуро оглядывал холодное великолепие комнаты, украшенной облупившимися фресками, на которых были изображены гоняющиеся друг за другом юноши в гульфиках.
— Я знал, что это ненадолго, — ответил он, — потому, что этот ублюдок завидует моему английскому.
Он имел в виду апостолического посла в Соединенных Штатах Америки.
— Я знал, что это случится, когда толстяка Бертоли хватит удар.
Он имел в виду своего предшественника.
— Решили: пусть возвращается домой, потянет пастырьскую лямку. Да я и не против, — добавил он. — Мне ведь надо быть дома, если я хочу сделать следующего папу. — Очень характерная американская идиома. Это было впервые, когда он заговорил о своих амбициях, хотя и намекал ранее о тайных встречах, посвященных реформации христианства еще до того, как вручил мне манускрипт в “Саду Аллаха”.
— Когда я стану папой, — сказал он, — мне не придется беспокоиться по поводу данного мне имени. Я смогу сам выбрать себе имя.
— Я так понимаю, что ты имеешь в виду не имя Карло, а фамилию Кампанати.
Он задумался, пока Марио, его слуга, уносил рыбное блюдо.
— Не знать собственной матери. Я пытался разыскать ее, спрашивал разных людей. Отец не имеет значения, Бог нам всем отец. Но не знать, кто есть или была твоя мать. Была. Наверняка умерла.
— Послушай, — сказал я ему, — все к лучшему. Ты получил образование. Английский стал для тебя родным языком. Это будет иметь значение, когда придет время.
— Некоторые из этих ублюдков не верят, что католицизм существует за пределами Италии.
— Почему ты всех называешь ублюдками?
— А? — Марио принес блюдо с бледной телятиной и разложил ее на тарелки. Это был сгорбленный старик, вечно шмыгающий носом. Он тоже страдал от холода.
О, в Вашингтоне в мире политики это слово употребляют очень часто. Оно стало совершенно нейтральным словом в Америке. К тому же, я сам — ублюдок. В буквальном смысле.
— Ты этого знать не можешь.
— Я это знаю. Уж это я точно разнюхал в Горгонзоле. — Очень удачное выражение. Он видел это.
— Крохи слухов, зеленая плесень скандала. Многих старух давным давно подкупили, чтобы они молчали, но некоторые все еще помнят. Фамилий, правда, не помнят. Фамилии во многих местах считаются современной роскошью. — Затем, меланхолично жуя, он попросил, — напомни-ка мне эти строки в “Oedipus Tyrannos”[487].
