— О нет. О нет. Это — изобретение другой стороны. Но необходимо выстрадать его до конца. Христос тоже мог напороться на меч в Гефсиманском саду. Но он не сделал этого. Он не стал обманывать предначертание. Он пошел до конца, и все мы должны следовать его примеру. И он одержал свою победу.
— Кончетта и Раффаэле тоже ее одержат. Им воздастся в полной мере на небесах.
— О нет, — он соскреб обгорелую кожу со своей pollo alla diavola. — Им очень повезет, если они туда попадут. Они оба совершили самоубийство.
— Ты стал куда жестче, чем был прежде. Ты раньше был исполнен сочувствия.
— Я и сейчас исполнен сочувствия сверх всякой меры, — ответил он жуя и брызгаясь жиром, — я отчаянно сочувствую им. Но что значит мое сочувствие. Только сочувствие Бога имеет значение. Эта курица вполне отвратительна. — Он поддел на вилку кубик картошки, с четырех сторон подрумяненный, с двух — подгоревший. — Я знаю, о чем ты думаешь. Ты думаешь, что я сам помышляю о самоубийстве.
— Я так не думаю. Ты ведь заткнулся и о фашистах больше не говоришь.
— Я говорю, только не о политике. Я не осуждаю их грязь как грязную политику. Я лишь говорю о том, что этой жабе следует получше помнить о своем христианском долге. И всем его бандитам тоже. Никакой политики тут нет.
— А война в Испании?
— В ней обе стороны неправы. Хоть вы, англичане, и называете Франко христианским джентльменом. Испанская церковь неправа, принимая сторону фалангистов только потому, что они произвели деву Марию в генеральши своей проклятой бандитской армии. Церковь должна заниматься своим делом, что часто влечет за собой преследования. Но церковь никогда не является жертвой, запомни это. Церковь всегда выживает. И я, — продолжал он, с удовольствием жуя, — тоже собираюсь выжить. Неужели ты и вправду подумал, что я могу себе позволить умереть прежде этого жирного безбожника? Я еще поживу, чтобы увидеть, как их всех повесят, или хотя бы до того дня, когда они будут визжать в ужасе, подыхая в своих зловонных постелях, как Ирод Великий. Я, — сказал он, показывая большие крепкие зубы и впиваясь ими в мясо, — не стану жертвой.
Его безобразие стало превращаться в своего рода красоту по мере того, как он старился. Его полнота была крепкой, без всякой дряблости. Он совсем не походил на жертву.
— Бойся гордыни, — заметил я.
Он выплюнул маленькую куриную косточку вместе с гордыней.
— Я не противопоставляю себя Богу. Бог знает слуг своих. Послушай, — добавил он, — о семье Кампанати. Может быть мне это понадобится, может быть и нет. Все зависит от общей атмосферы, когда придет время.
— А когда оно придет?
— После следующего папы, которым наверное станет Пачелли. Я думаю, что Ратти уже недолго осталось. Пачелли за него делает много работы, — я полагаю, что он написал “Mit brennender Sorge”[490], даже уверен, что он. Да и “Divini Redemptoris” наверняка он написал. Одним кулаком пнул нацистов, другим — русских. Но я думаю, что коммунистов можно победить, играя в их же игру. Они попытаются взять власть, когда Муссолини перережут глотку. Я буду готов иметь с ними дело.
— Я читал об этом. Черт побери, об этом же есть в этой книге, которую я имел глупость издать под своим именем. Что ты подразумеваешь под общей атмосферой?
— Что? Ах, это. В будущем может пригодиться, что мать боролась за евреев и была застрелена эсэсовцем. Да и брат, погибший за общее дело в Чикаго. И сестра — настоятельница.
— И другой брат, развратник, не посещающий мессу и желающий развода.
— Если понадобится, — сказал он, — я призову этого ублюдка к порядку. Если надо будет, я его приведу назад к бедняжке Ортенс, как раскаявшегося грешника, на ком почиет свет Божий.
— А вдруг бедняжка Ортенс не захочет принимать его назад?
— Брак есть нерасторжимое таинство.
— Ну и ублюдок же ты, Карло. Чертов оппортунист, вот ты кто. — Ему это понравилось. Он широко улыбнулся сальными губами, затем салфеткой стер жир вместе с улыбкой.
— А может быть, лучше остаться как Эдип. Сын богини Фортуны. Все зависит от того, что будет в это время, — сказал он.
— Я снова спрашиваю, когда оно наступит, это время?
— После Пачелли. Могу держать пари на тысячу долларов, что Пачелли назовется Пием XII.[491] Пачелли, я полагаю, протянет до середины 1950-х.
— А затем ты станешь Пием XIII?
— О нет, тринадцать — несчастливое число. Какое-нибудь другое.
— Какое?
— Ах, это должно пока оставаться тайной. — Марио, забыв убрать мясные блюда, принес сыры, всякие, кроме горгонзолы, прямо смердящую антологию итальянского сыроварения.
— Смерть, — сказал Карло, отрезая себе кусок сыра.
— Действительно, пахнет смертью. Джим Джойс называл сыр трупом молока.
— Нет-нет-нет, я не об этом. Я о том, что приближается время смерти. Скелета на бледном коне. Нам надо следить за своим здоровьем — и тебе, и Ортенс, и мне. Мы должны пережить плохие времена. Ты и Ортенс — моя семья. Ты знаешь это.
— Да, я знаю, — ответил я и добавил, — бедняга Том.
— Прошу прощения, — сказал Карло, жуя сыр, — я не был знаком с ним. Но не думаю, что мы бы с ним…
— Поладили?
