Я знал о каких строках он говорит. И он имел в виду не оригинал, а мой собственный перевод, сделанный мною с помощью Лёба. Он был принят Эрнестом Милтоном скорее в качестве адаптации, чем перевода; нечто в духе новой поэтической драмы Одена и Элиота (эта стерва Тарльтон была права), нежели старого классического перевода в стиле Гильберта Марри. Карло видел эту постановку в Нью-Йорке, сидя рядом с бывшим епископом Бомбея, ныне архиепископом старого Йорка, приехавшим навестить сестру, жившую в Торонто; где он, по случайному совпадению, обратился за срочной стоматологической помощью к старому и дряхлому дантисту по фамилии Туми. Я прочел эти строки:
— Да, именно эти строки, — сказал он. — Но почему все эти взлеты и падения?
— Загадка Сфинкса, — пояснил я, — ее образная интерпретация. Четыре ноги, две ноги, три ноги старца с клюкой. Четыре, две, три — все идет по кругу. Понимаешь?
— Я не верю в трагедию, — явно невпопад ответил он. — Это — не христианская идея.
— Ну, ты же не можешь винить Софокла в том, что он не был христианином.
— Эта телятина ужасна, — заметил он. — Я собираюсь тут кое-что изменить. Единственное, что хорошо, так это вино.
— Вино хорошее. — Мы угрюмо подняли бокалы.
— Трагическая жертва, — сказал он. — Слишком широко используемый термин. Особенно газетчиками. Трагическая жертва дорожной катастрофы. Невинная жертва. Христос есть невинная жертва, но он же — и победитель. Существует огромная разница между “Эдипом” и мессой. Христианские жертвы должны быть и победителями также.
Возле его тарелки стоял большой бронзовый колокольчик, украшенный изображением льва святого Марка, который обвился вокруг него наподобие китайского дракона. Он поднял его и громко зазвонил на манер городского глашатая. Когда вошел шмыгающий носом Марио, похожий на олицетворение зимы, Карло спросил его, что еще из еды осталось. Pollo alla diavola. Patate arrosto[488]. Неси и забери эту дрянь.
— Не люблю неудачников, — сказал мне Карло.
— Мы все — неудачники.
— Чепуха, черт возьми. Ты — не неудачник. — Как же мало он знал. — И я — тоже. Знаешь, я рад, что не являюсь членом этой семьи. Все они — неудачники.
Пораженный сказанным, я возразил:
— Твоя сестра — почти святая Тереза. Твой брат Раффаэле погиб, защищая гражданское достоинство и справедливость. Твоя мать — свидетельница жертв нацистских преследований. Доменико… — произнес я и осекся.
— Доменико — дурак. Безбожный развратный идиот, способный лишь сочинять дурацкую музыку к дурацким фильмам. Ну, положим, не только к дурацким. Этот фильм с Астрид Сторм “Страсть и жалость” был приличным, хоть Доменико чуть было и не испортил его своей полоумной музыкой. И мне все известно про моего приемного отца, развратника и сифилитика, доверившего управление наследственной сыроварней своему брату, называвшему себя моим дядюшкой Джанни. Луиджа ушла в монахини по причине фригидности, не могла без содрогания представить себе мужского прикосновения, своего рода негативное призвание. Женщина, которую я считал своею матерью, совершила самоубийство…
— Послушай, я ведь присутствовал при этом…
— Это было похоже на амок в Малайе. Убивай, пока тебя не убьют. Но она даже и не убила никого.
— Это я виноват, — сокрушенно ответил я.
— В чем ее победа? СС превратили ее в кучку пепла, Луиджа привезла ее домой в банке. Вычеркнута из истории, будто никогда и не было ее.
— Я пишу о ней книгу.
— Которую никто не станет читать, — с пророческой точностью заметил он. Раффаэле дал себя изрубить на куски чикагским бандитам. Еще один неудачник.
— Что ж, по-твоему все христианские мученики были неудачниками?
— Это другое. Они шли на муки с песнопениями, черт побери. Они потрясли Римскую империю до основания. Черт возьми, Раффаэле был убит католиками, он пал за недоделанную светскую веру, которую даже не мог сформулировать в силу недостатка красноречия. Он, конечно, совершил глупость, задев твою слабую сторону, ты мог бы стать его голосом.
— Mea culpa, mea maxima culpa.[489]
— Перестань насмешничать, — закричал он, когда принесли жареную курицу с картошкой. — Женщина, которую я называл моею матерью, заявила, что она — еврейка, а евреи и знать ее не хотели. Она знала, что рак ее доконает, вот и решила обмануть судьбу, что явно не входило в замысел Бога.
— Понятно. Значит рак есть замысел Бога?
