Он почтительно, как эсэсовец, вернувший мне письмо Гиммлера, вручил мне маленькую книжицу в полусгнившей коричневой обложке, форматом в двенадцатую часть листа с пятнистыми потемневшими страницами, в которой содержалась поэма примерно в тысячу строк длиной, написанная латинским гекзаметром и называвшаяся “Виндобона”.
— “Виндобона”?
— Старое латинское название Вены. Я не знаю, насколько хорошо вы владеете латынью, мое знание явно улучшилось с тех пор, как я начал переводить ее на немецкий. Рифмованным стихом. Это — замечательное пророчество. Орда крыс величиною с человека заполоняет Австрию, вторгнувшись с севера, и учреждает свое правительство и культуру в столице. Изысканными блюдами становятся отбросы, музыка превращается в визг, главным развлечением становится нападение на слабых и больных и перегрызание у них горла. На флаге у них изображены четыре стилизованные лапы на черном фоне. Тот, кто отращивает усы, приклеивает себе длинный хвост и походкой подражает тварям, принимается в их общину. Крысиного короля зовут Адольфус.
— Боже мой.
— Мне осталось перевести где-то около сотни строк. Я уже написал длинное предисловие. Я думаю, что успею завершить работу до того, как за мною явится Браунталь со своими бандитами.
— Вы сможете закончить эту работу в Лондоне. В моем кабинете. Я думаю, что вам следует на это решиться. Я не вернусь без вас.
— Ах, — улыбнулся он, — как же вы сможете увезти меня, если я не хочу ехать? У меня есть ружье, а у вас, я думаю, нет. Но я готов пойти на уступку. Останьтесь здесь, подышите сельским воздухом, пока я не закончу работу. У меня имеется вино в погребе и виски в этом старом погребце с пообтершимся бархатом. Вода в моем колодце не хуже вина. У меня есть мешок сухих бобов, и есть на сковородке замоченные бобы. И есть у меня два вестфальских окорока. Я научился печь хлеб, это доставляет куда больше удовольствия, чем писание романов. Наверху есть кровать для вас и одеяла. Дайте мне три — четыре дня. А потом снова поговорим. Но знайте, что в сердце своем, если я правильно выразился, я положил убить Йоханнеса Браунталя.
Узкий писательский мирок, мелочные склоки. Аншлюсс для Штрелера мало что значил помимо шанса убить критика.
— Есть британские и американские критики, которых мне самому хотелось бы убить, — сказал я, — но, увы, это непозволительная роскошь. А необходимостью, и неотложной, является вывезти вас отсюда. Как ни претенциозно это звучит, я чувствую ответственность перед литературой.
— И желание сбыть с рук бедного Хайнца. В этом я вас не могу винить. Отправьте его в Крайстчерч в Новую Зеландию, в мрачный город, где его кипучая энергия быстро уймется. Пойдемте-ка на кухню и сварим себе кофе. У меня имеется настоящий кофе, подарок одного бразильского почитателя. А вы, случайно не привезли настоящего английского чаю? Туайнингз? или от Джексона на Пиккадилли? Я именно там встретил свою будущую жену Эмилию, когда покупал чай. Она пыталась навязаться в компанию Джону Миддлтону Марри и Кэтрин Мэнсфилд[527], ее соотечественницы. Она и научила меня английскому. Птичник — известно вам такое выражение?
— Сожалею, но кроме паспорта я ничего не привез. У меня была единственная цель. Я думал, что завтра мы сможем улететь в Милан, что мы предельно быстро покинем рейх. Возможно даже сегодня вечером…
— Нет, мы не должны опережать события.
Да, в его английском был едва заметный акцент Океании. Голос у него был суровый, но с напевными венскими интонациями. Он время от времени откашливал мокроту и глотал ее. Глаза у него были черные, смелые и хитрые. Немытые седые волосы всклокочены. Кожа красновато-бурая, огромный нос, рот полный кривых потемневших зубов. На столе у него лежала шерлокхолмсовская трубка, он ее закурил. Табак пахнул сухой садовой травой.
— Сварите кофе, — сказал он, — и сделайте сэндвичи с ветчиной. Дайте мне закончить мою работу. Крысиный король Адольфус вводит принудительное обучение крысиному языку в школах для людей. У него очень бедный словарный запас.
Зажегся красный свет прямо как в 1-й радиостудии на Портленд-плейс и любезный молодой служащий из министерства пропаганды произнес:
— Добро пожаловать в Третий рейх, мистер Туми.
— Вы так говорите, будто я здесь впервые.
— О нет, конечно, мы знаем, что нет. Мы знаем, что вы наш давний друг, и кроме того, народ Германии очень любит ваши книги. Какая жалость, не правда ли, что между двумя великими нациями возникло столь досадное взаимонепонимание.
— Взаимонепонимание всегда весьма досадно, в особенности тогда, когда оно перерастает в войну.
