Не стану вдаваться в подробности, скажу лишь, что различные инстанции в Вене быстро разобрались и выяснили, что я не шпион. Пленку из моего фотоаппарата вынули, проявили и ничего на ней не обнаружили кроме снимка гнилозубого хозяина трактира с женой. Офицеры абвера и СС, а также довольно обаятельный профессорского вида тип в двубортном сером костюме, непрерывно куривший, записали и отпечатали мои показания и отправили их телеграфом в Берлин. Я, Кеннет М. Туми, известный британский писатель, не ведая о том, что будет война, по наивности решил на досуге посетить сельскую Австрию и провести некоторое время в обществе другого, куда более выдающегося писателя, чье преступное еврейство ускользнуло от моего внимания точно также, как и от внимания шведской академии. Никто не пострадал. К сожалению, меня придется отправить в лагерь для столь же незадачливых ни в чем не повинных перемещенных лиц; а пока меня будут держать под стражей в бывшем небольшом приюте для эпилептиков на Штромштрассе.
Вместе со мной в числе интернированных были двое поляков, которые, узнав о нацистской доктрине, считавшей славян недочеловеками и расходным материалом, опасались за свою жизнь, изъясняясь на ломаном немецком. Была там и французская съемочная группа из кинохроники, захваченная в полном составе вместе с аппаратурой в Циллертальских Альпах. Они огрызались на меня как на представителя ненадежной нации, вовлекшей Францию в бессмысленную войну. Их лишенный камеры оператор был очень мускулистым и задиристым типом. И не было никого из моих соотечественников, кто мог бы за меня заступиться, не считая одного престарелого ланкастерца, мастера по изготовлению игрушек, всю жизнь проработавшего в Граце и ошибочно считавшего себя натурализованным австрийцем.
Чертовы французишки, — бормотал он. — И в прошлой войне нельзя было положиться на этих п…..сов, и пари могу держать, что и теперь будет также. Хороший французишка — мертвый французишка.
Через две недели один из стражей громко приказал мне собрать вещи и приготовиться к отправке. Это случилось дождливым утром с общей зале, где французы громко препирались, играя в покер. Они заулюлюкали и показали жестами, что мне вот-вот перережут глотку.
— Чертовы лягушатники, — заметил кукольник. — Береги себя, приятель. Не позволяй им над собой изгаляться.
Меня доставили в венскую штаб-квартиру рейхсминистерства пропаганды и в кабинете с навощенным полом и стенами украшенными свастиками и портретом фюрера в образе Парцифаля я был представлен доктору Францу Эггенбергеру. Это был маленького роста смуглый человечек с густо поросшими волосом руками, как будто на нем были меховые перчатки; по-английски он говорил прекрасно с заученными в школе интонациями. Он получил образование, как он сам сказал, в заведении под названием Хайдерабад-хаус под Бридпортом в Дорсете, отец его был энтузиастом британской системы образования для правящего класса с холодными ваннами, строгой диетой и латынью.
— Вот мы и встретились, дружище, — сказал он, протягивая мне коробку сигарет “Штольц”. — Я читал пару ваших вещей. Мне они понравились. Только что говорил по телефону с великим Джо Геббельсом.
— А-а.
— Он о вас, похоже, очень высокого мнения. Я думаю, вы догадываетесь, чего он хочет. Двухминутное интервью по радио. По-английски, разумеется, ибо оно предназначается для британских радиослушателей. Никакой измены, только ваша личная точка зрения. С нашей стороны никаких неприятных вопросов не будет. Идет?
— Вы имеете в виду, что меня выпустят?
— Все сделают вид, что ничего не заметили. Вам оформят специальный пропуск в нейтральную страну. Предполагается отправить вас самолетом в Милан, а там уж поступайте по своему разумению. По-моему, все очень культурно.
— С врагом ведь не предполагается вступать в сделки, не правда ли?
— Разумеется, вас никто не принуждает.
— Вопрос в том, что скажут об этом у меня на родине.
— Ну, не думаю, что при нынешней обстановке вы полагаете, что это нас должно сильно заботить, не так ли? Будьте разумны. Идет война, знаете ли.
— Я сделаю это с Божьей помощью.
— Я и не сомневался в вас, дружище. Джо Геббельс будет рад.
И вот они доставили меня в Йозефштадт на Ледерергассе и прислали этого любезного молодого человека, чтобы подготовить меня к интервью. Он извинился за то, что ему не нравились мои книги: его наставником в Кембридже был доктор Л. Ч. Найтс[531], очень строгий ценитель литературы, прививший ему столь же строгий подход. И вот дождливым вечером 29 сентября оказалось, что я говорил следующее:
— Взаимонепонимание всегда весьма досадно, в особенности тогда, когда оно перерастает в войну.
— Мистер Туми, как бы вы определили термин “нация”?
— Ну, я ведь уже говорил об этом в нашей частной беседе. Я думаю, что этот термин означает определенную преемственность культуры — литературы, разумеется, в первую очередь…
— А литература есть часть языка, не так ли?
