— Грязное жидовское дерьмо, — сказал старший гестаповец, — заткни свое грязное хайло, пока мы тебе его не заткнули.
Он был весьма заурядного вида человечек с блестящей, как глазурованная булка, физиономией: необычно раннее утреннее бритье, вероятно, при плохом освещении оставило на его лице точки запекшейся крови. Его сотрудником был человек с серым лицом, вероятно язвенник; он морщился от горячего кофе, но, все-таки, допил его до капли. Оба остались в шляпах.
— Как вы полагаете, что со мной сделают? — спросил я.
— Расстреляют как шпиона вместе с этим жидовским отродьем. И вообще, английским свиньям не положено так хорошо говорить по-немецки.
— Чтобы стать шпионом, ему пришлось хорошо выучить немецкий, — заметил другой.
— Я выучил немецкий, — ответил я, — читая книги господина доктора Штрелера, лучшего из ныне живущих писателей. Кстати, я не шпион. Я приехал сюда на отдых и потерял счет времени. Кстати, как идет война, если она и в самом деле идет?
— Лондон разбомблен и превращен в кучу дерьма. Война идет как надо, вы скоро в этом убедитесь. Фюрер будет на Пиккадилли-плац до рождества. Пошли, пора двигаться.
— Я требую, чтобы мне дали возможность увидеть моего старинного врага Браунталя, — заявил Штрелер. — Если я не могу убить его, я хоть плюну в его мерзкую рожу.
Эта фраза была из первой части “Фауста” — schreckliches Gesight.[529]
— Заткни грязное хайло, — в приступе желудочных спазмов заорал второй гестаповец, — это тебе будут плевать в рожу и кое-что похуже сделают.
— Это не плац, а цирк, — заметил я и вдруг осознал, что, возможно, никогда уже не увижу Пиккадилли.
Мне было позволено под дулами солдатской винтовки и полицейского пистолета как следует одеться и собрать вещи. Штрелеру было позволено воспользоваться туалетом, но только при открытой двери. Он долго сидел там, читая один из старых номеров “Панча”, которые были сложены там стопками, доводя до исступления нетерпеливо ожидавших гестаповцев. Гестаповцы рычали на него, снова заведя волынку про жидовское дерьмо, но он им очень вежливо возразил, что именно оно из него никак не выходит. Затем он подмигнул мне и я понял, что он спрятал британский паспорт в номере от 20 июня 1934 года; ну хоть эта улика не будет фигурировать в обвинении против нас обоих. Затем нас под конвоем повели через поля и лес, старшие по чину конвоировали меня, впереди младшие вели Штрелера. Настроение у меня было самое легкомысленное. Часто именно это позволяет сбросить с себя груз личной ответственности: ни чувство оскорбленной невинности, ни чувство вины не могут серьезным образом ущемить в нас ощущение внутренней свободы. То, что и Штрелер относился ко всему столь же легкомысленно, можно было понять по тому, как он напевал старую песенку “Mihi est propositum”, сочиненную древним неизвестным поэтом еще в средние века, когда Германия была Священной Римской империей. Больше я его никогда не увижу; он написал великие книги, которые переживут нацизм; он имел полное право быть спокойным несмотря на толчки и проклятия конвоиров. Он даже успел положить “Виндобону” в свой чемоданчик, хотя сомневаюсь, что ему позволят довести ее перевод до конца. А что касается меня, я посвятил свой невеликий талант развлечению публики; сладко ел и пил; попробовал совершить достойный поступок, пусть даже и окончившийся провалом. Если меня расстреляют, возможно, я удостоюсь посмертного памятника на какой-нибудь из лондонских площадей, как Эдит Кавелл[530].
На дороге стоял средних размеров грузовик “Опель” и легковой “Порше-Кюбель”; несколько любопытных деревенских жителей держались поодаль, опасаясь трех или четырех солдат под командой фельдфебеля. Мне такой конвой показался избыточным, но им, наверно, виднее. Меня, как опасного английского шпиона посадили в открытый кузов грузовика, окружив солдатами с винтовками, Штрелера затолкали на заднее сиденье “Кюбеля”. Гестапо и полицейские воспользовались армейским транспортом: в нацистской администрации одна ветвь власти плавно переходила в другую, чего я никогда не мог до конца понять.
Штрелер и я помахали друг другу, и больше я его не видел. Я думаю, он стал частью огромной армии беспощадно эксплуатируемых еврейских рабов, которых затем в порядке очищения Германии превратили в удобрение для плантаций белой спаржи, которой по сей день торгуют в мае в обеих половинах Берлина. Но Штрелер жив, как живы Гейне и Мендельсон, а вот нацисты превратились всего лишь в дешевый материал для телесериалов.
При расставании Штрелер не упомянул о бедном Хайнце, оставшемся теперь не только без отца, но даже и без опекуна. Я тоже о нем не упоминал, хотя и думал о нем все время как о причине моих нынешних неприятностей. В самом деле, солдаты, окружившие меня в кузове “опеля”, были двойниками Хайнца, все с нетронутой крайней плотью, с примкнутыми штыками, только воинская выправка у них была совсем не пародийная.
