Читатель уже догадался о том, что произошло. Первую неделю сентября я провел, наслаждаясь вдохновенным отдыхом в доме и в саду Якоба Штрелера. Погода стояла дивная, с деревьев падали яблоки. Мы были отгорожены от внешнего мира со всеми происходившими в нем ужасными событиями, и у меня имелось все необходимое за исключением сигарет, которые я обычно покупал в пассаже Берлингтона. Но у Штрелера имелся фунт светлого табака и стопка старых номеров “Лошади”, из которых можно было делать самокрутки, он меня даже обучил искусству сворачивать их одной рукой. Я раньше знал только одного человека, не считая ковбоев в кино, который умел это делать: это был юный Эрик Блэр на одном из заседаний ПЕН-клуба. Став известным писателем под именем Джордж Оруэлл[528], он по какой-то причине утратил этот навык. Штрелер рассеянно упражнялся в этом искусстве, перечитывая только что им написанное. Подобно многим заядлым курильщикам трубок он считал сигареты лишь средством прочистки горла перед настоящим курением.
Он почти закончил перевод “Виндобоны”, когда прибыли силы нацистского государства. Это случилось ранним утром, я еще спал в кровати без простыней в мансарде над его кабинетом, когда он вошел, обдав меня нежным ароматом черного кофе и ветчины, слегка потряс меня и сказал:
— Какие-то люди идут через лес.
Я сразу проснулся. Он весьма любезно свернул мне самокрутку.
— Ради Бога, — сказал я, — помните, кто вы. Паспорт у вас в кармане?
— Это не поможет.
— Это непременно должно помочь. Двое англичан остановились в загородном доме Штрелера, сам Штрелер уехал. Нам неизвестно, куда именно. Все будет очень просто.
— Эти люди меня узнают. К сожалению, Браунталя с ними, похоже, нет. Я должен потребовать, чтобы мой арест произвел именно Браунталь. У меня все, точнее единственное, что может быть, для него готово.
Я закашлялся от табачного дыма, натягивая брюки; спал я в рубашке и исподнем. Я натянул башмаки на босые ноги, кашляя, сказал:
— Это должно сработать. Давайте условимся, что говорить с ними буду я. Говорил я вам, что следовало улететь еще несколько дней назад.
— Вы потеряли ощущение срочности.
— Это из-за вас. Мы оба сваляли дурака, черт побери. Но ничего, все обойдется.
Мы спустились вниз, в переднюю комнату и в окно увидели шестерых мужчин, с треском шагавших по стерне.
— Видите, — сказал Штрелер, — Браунталя нет. Я настаиваю на том, чтоб он присутствовал.
— Заткнитесь про Браунталя.
Среди шедших было двое дородных штатских в котелках и плащах, двое полицейских с револьверами, унтер-офицер и рядовой вермахта с винтовками.
— СС среди них нет.
— Кажется тот, с руками в карманах, мне знаком. Я его видел в гестапо, когда улаживал дела бедного Хайнца. Он меня знает. Verflucht, Scheiss и так далее. Пойду-ка я открою им дверь. Может быть, они не откажутся от кофе.
Казалось, что эта небольшая компания была смущена, обнаружив, что дверь открыта, а мы со Штрелером сидим снаружи на утреннем холодке в ожидании. Как будто мы их пригласили на завтрак, а они опоздали. Штрелер вынул из жилетного кармана часы: 7:51. Люди в униформе построились по двое и остановились, ожидая, когда подойдут штатские.
— Заходите, — сказал Штрелер. Разговор с этого момента шел по-немецки. К моему удивлению арестовывать пришли меня. Ни я, ни Штрелер не знали, что в прошлое воскресенье Британия и Франция объявили войну Германии. С тех пор прошла неделя. Война уже шла полным ходом. Обо всем этом мы узнали на кухне за утренним кофе. Весть об англичанине с фотоаппаратом медленно, но дошла до венской полиции. И теперь я оказался под арестом. Ну и Штрелер, разумеется, тоже. И полиции, и военным пришлось по вкусу явное доказательство нелояльности рейху, выразившееся в предоставлении убежища врагу-иностранцу с фотоаппаратом. Разумеется, его как еврея давно уже следовало отправить в трудовой лагерь, но теперь евреев массово свозили на грузовиках в гетто, а не вылавливали поодиночке, специально отряжая для этого людей в отдаленные сельские дома.
— Я думал, — сказал Штрелер, — что Брауншталя пришлют специально за мною.
— Послушайте, — обратился я по-немецки к Штрелеру, — мне чертовски обидно. Теперь у вас не будет времени закончить эту проклятую поэму.
Двое гестаповцев сидели на краю кухонного стола, прихлебывая хороший бразильский кофе. Унтер-офицер и рядовой взяли винтовки на изготовку, нацелившись в Штрелера и меня. Полицейские стояли по стойке “вольно”, не расстегивая кобуры. Старший гестаповец, тот, который был знаком Штрелеру и узнал его, попытался изобразить гневную патриотическую тираду. Допив кофе, он прорычал:
— Жидовское дерьмо, только этим ублюдкам во всем рейхе достается настоящий кофе, а всем нам приходится пить желудевую бурду.
— Это потому, — мягко заметил Штрелер, — что вам пушки важнее. А иметь и пушки, и настоящий кофе очевидно не получается. А мне пушки не нужны, поэтому я имею право на настоящий кофе. А вам следовало бы засунуть два пальца в рот и выблевать его как антипатриотический яд.
