— Ну, пожалуй, что так. В некотором смысле можно сказать, что Англия есть английский язык, а Германия — немецкий. Можно, в самом деле, назвать Лютера создателем Германии, поскольку он был отцом современного немецкого языка.
— И Германия там, где говорят по-немецки, будь то Австрия или Данциг или Судеты?
— Да, пожалуй, можно сказать и так.
— Вас удивило известие о том, что во время вашего отпускного визита сюда, в рейх, разразилась война между нашими двумя странами?
— Меня удивило, что после уступки Австрии и Чехословакии Британия и Франция проявили столь сильные чувства в отношении Польши, страны, которой они никак не могли помочь.
— Когда вы говорите об Англии и Франции, мистер Туми, вы имеете в виду, я полагаю, их политических лидеров?
— Ну, разумеется. Будучи лояльным сторонником демократической системы, если и не избранных лидеров, находящихся в данный момент у власти, я принужден выразить вотум недоверия мистеру Чемберлену. Я подчеркиваю, что это не является проявлением нелояльности. В отличие от вашего собственного народа британцы имеют возможность сменять своих лидеров.
— Наверное это от того, что у вас нет настоящего лидера, мистер Туми. Если бы он у вас имелся, вы бы не говорили о сменяемости лидеров.
— Возможно, вы правы. Демократия имеет свою цену. Но и диктатура тоже, разумеется.
— Вы сожалеете об этой войне, мистер Туми?
— Я сожалею о всякой войне, приводящей к бессмысленной растрате молодых жизней. Юной крови и благородной крови, как однажды сказал Эзра Паунд, свежих лиц и прекрасных тел. Ради старой беззубой суки…
— За провалившуюся цивилизацию. Я знаю это стихотворение. Я писал о нем критический разбор в Кембридже. В одной из ваших книг вы говорите о религии, мистер Туми: “Какая-то сила вселяется в человека, сила неподвластная его воле, нечто, что можно назвать термином “дьявольское” и научиться изгонять ее”. Вы все еще верите в это?
— Да, верю. Я верю, что при должном усердии можно преодолеть эти разрушительные силы, если очень постараться. Exorcizo te, immunidissime spiritus, omnis incursio adversarii, omne phantasma, omnis legio…
— Что это вы процитировали, мистер Туми? Звучит очень впечатляюще.
— О, это старый Римский ритуал. Я вдруг подумал о своем друге, почти брате монсиньоре Кампанати, епископе Монеты в Италии. Он всегда был твердо убежден, что человек был создан добрым и что зло есть проявление дьявола. Я однажды видел его, изгоняющего бесов. Я верю, что он и сейчас занят изгнанием бесов войны, заполонивших наш мир. Нам же тем временем остается лишь молиться о том, чтобы поскорее наступил мир.
— Да будет так, мистер Туми. Могу я напоследок задать вам вопрос общего порядка: что вы считаете самым прекрасным в этой жизни?
— Я полагаю, что это уже сказано Марком Аврелием так, что лучше и невозможно. Он сказал: “Нам, творениям небес, освящает жизнь знание того, что небеса существуют…”
— Прекрасно сказано, мистер Туми.
— … и открывает врата для совершения благородных поступков. Рвение вдохновляет святость.
— Хотите ли вы что-нибудь пожелать народам Германии и Британии?
— Да. Пусть ваши сердца во все века учатся чистоте, а не ненависти. Пусть все, все…
— Да, мистер Туми?
— … учатся любить.
— Спасибо вам, мистер Туми.
Красный свет погас.
На следующее утро доктор Эггенбергер сопроводил меня в аэропорт в сияющем “даймлере”.
— Дивная погода, — заметил он. — В Англии, сейчас, должно быть, славно.
В зоне отчуждения он что-то с театральными интонациями прохрипел служащим “Люфтганзы”. Как будто играл какого-то ходульного пруссака в сапогах в выпускном школьном комическом спектакле в Хайдерабад-хаус под Бридпортом. Я почти ожидал, что он подмигнет мне, чтобы показать, что это, всего лишь, спектакль. На самом же деле, спектаклем были его английские манеры.
— Все получили? Паспорт, наличные, аккредитивы?
— Все. Спасибо за все.
— Ну, — сказал он, — давайте-ка вывезем вас из проклятого рейха.
При этих словах он сделал шаг назад, поднял правую руку в древнем европейском приветствии, громко крикнул “хайль Гитлер!” До Бридпорта отсюда далеко.
В самолете я сидел рядом с американском журналистом.
— Европа опять затеяла свои смертельные игры, — насмешливо произнес он. — На сей раз с вами будет покончено.
Поскольку я не был американцем, для него я был европейцем, а каким именно, неважно — исландцем, латышом, афинянином или спартанцем, все для него на одно лицо.
— Европа — не единое целое, — возразил я ему. — Американцам всегда свойственно впадать в эту ошибку. И она всегда будет сопротивляться тому, чтобы сделаться единым целым. Именно по этой причине Гитлер не победит.
— Мы, как и в прошлый раз, вмешаемся в конце, чтобы спасти ваши задницы.
Он уткнулся в номер “Тайм” с неизвестным в Европе американским сенатором на обложке: Джордж Ф. Шлитц от штата Айдахо или кто-то еще. Под нами были Альпы похожие на порушенный торт. Мы приземлились в Граце, затем в Клагенфурте. Американец там вышел.
— До свиданья, приятель, а может и прощайте.
Затем мы пересекли границу над Тарвизио, я почувствовал себя в безопасности и задремал до самого Милана.
