Однажды в Малайской федерации, навещая вместе с Филиппом одного старого прикованного к постели больного китайца, пройдя в задние комнаты через ювелирную лавку, над которой он, похожий на высушенную рыбу, доживал свой век, я заметил на пустой полке единственную книгу “Облако неведения”. Bagaimana kitab ini datang di-sini? — спросил я игроков в маджонг. Как она здесь оказалась? Они не знали, да и знать не хотели. И теперь в такси, везущем меня из миланского аэропорта к вокзалу, я обнаружил столь же загадочными путями попавший туда томик “Левиафана” Гоббса[532]. Более того, это было издание Моулсуорта 1839-45 гг., единственное полное издание Гоббса до того как профессор Ховард Уорренден выпустил совсем недавно новое. Я спросил водителя, как оно к нему попало, и он ответил “Ta' tahu”, то есть “Non lo so[533]”.
Я раскрыл эту книгу с загнутыми углами страниц, исчерканную карандашом, купленную в магазине “Брентано” в Нью-Йорке, но кем, на титульном листе указано не было. Я раскрыл ее на четвертой части, озаглавленной “О царстве тьмы” и прочел:
“Помимо суверенных сил, божественной и человеческой, о которых я рассуждал выше, в Писании упоминается и иная сила, а именно князей тьмы этого мира, царство Сатаны, княжество Вельзевула, правящего демонами, то есть фантазмами, родящимися из воздуха: по этой причине Сатану также именуют князем сил воздуха; и (поскольку он правит тьмой этого мира) князем мира сего; и вследствие этого те, кто находятся под его державой в противоположность правоверным (которые есть дети Света), называются порождениями Тьмы.”
Далее он писал:
“Сообщество обманщиков, дабы захватить власть над людьми в этом мире, стремится с помощью темных и ошибочных учений истребить в них Свет, как природный, так и свет Благой вести; и таким образом сделать их не готовыми к приходу Царства Божия.”
Оторвавшись от книги, когда мы приближались к вокзалу, я увидел плакат с рекламой лампочек “Меркурио”. Обнаженный бог Меркурий в шлеме и с крылышками на пятках, летел сквозь синюю тьму с горящей лампочкой в руке, питавшейся электричеством, надо полагать, от его тела. Интересно, христианский образ дьявола есть смесь Гермеса с его козлоногим сыном Паном? Князь сил воздуха — какой благородный титул. Люцифер, светоносец. Не могут властители сил воздуха быть одновременно и князьями тьмы. Из воздуха исходит свет. (Да, Туми, темное это дело). Это Бог сидел в темноте, ковыряясь в бороде, грязный старикашка. Даже за своими избранными не смог приглядеть. Ладно, Туми, давай-ка вспомним Уильяма Блейка: ад есть энергия, а энергия есть вечная радость; он ведь был Джоном Мильтоном партии дьявола и даже не подозревал об этом. Любые слова можно лишить смысла, даже такие, как, к примеру, Англия, родина, долг.
Я, разумеется, боялся возвращаться на родину. Я не выполнил своего долга по отношению к Англии. Пока не погас красный свет, я должен был крикнуть: “Боже, прокляни Германию!” Ну, тогда бы меня надолго упекли, героя, патриота, автора бестселлеров, которые стали бы раскупать еще лучше. У вокзала я вытряхнул свою тушку из такси: поеду к своему fratello в епископский дворец в Монете. Водитель такси был не против того, чтобы я прихватил с собой книгу, которая ему не принадлежала, к тому же была на непонятном языке. Я раскрыл чемодан и спрятал туда Гоббса, дав водителю очень щедрые чаевые. Я купил билет до Монеты и в поезде унял бившую меня дрожь, размышляя о загадке или метафизике или теологии войны. Является ли война естественным продуктом исторических несправедливостей или она есть аллегория вечного противостояния? Добро и зло казались мне столь же не поддающимися определению, как правда и неправда, а единственной реальностью было электричество сопротивления. Альфа против омеги, и обе мирно покоятся в Создателе, который сказал, что он является обеими. Он создал князя сил воздуха, но он должен был создать и его противника, князя, которого мы кощунственно именуем Богом. Чью бы сторону ты ни принял, ты обречен, да и есть ли какая-нибудь разница в том, чью сторону принять? И тут рев ребенка в соседнем купе напомнил мне о словах “родина” и “долг”.
Я поведал свою историю Карло, когда мы сидели за бутылкой местного вина в его гостиной. Но прежде я должен был быть встречен шмыгающим носом Марио и подождать, пока Карло, грозный, нет, прекрасный в своем безобразии в своей испачканной соусом черной сутане строго выговаривал двум мужчинам средних лет в фашистской униформе. Похоже было на то, что Карло в своей проповеди сказал что-то такое, что не понравилось местным слугам режима. Что-то о войне и о том, что Италия не должна в нее вмешиваться, и что необходимо начать в душах итальянцев, если не всех прочих, борьбу за свободу.
