— Вот, — басил Карло, когда я вошел в огромную прихожую, украшенную благочестивыми картинами, — англичанин. Между прочим, он — мой брат. Но тем не менее исполните свой долг во имя целей фашизма. Он представляет демократию, свободу оппозиции, свободу прессы и свободу слова. Кидайтесь на него, рвите его на части. Или пришлите для этого своих бандитов, мы ко всему готовы.
Они посмотрели на меня злобно, но, в то же время, сделали смутный жест приветствия. Марио стоял у раскрытой двери, шмыгая носом. Они ушли, бормоча что-то себе под нос и отсалютовав напоследок скорее коммунистическим, чем фашистским салютом.
— Как тебя сюда занесло? — спросил меня Карло. — Я ведь так понял, что Англия закрыла границы.
Он выслушал мой рассказ.
— Ты сделал то, что должен был сделать, — сказал он, когда я закончил. Затем, помолчав, он добавил. — По сравнению с Доменико ты чист как снег.
— А что натворил Доменико?
— Доменико оформил гражданский развод в Рино[534] или еще где-то и снова женился. Он сожительствовал с какой-то кинозвездой, о которой я никогда не слыхал. Я узнал об этом из письма нашего племянника, где он сообщил об этом так, между прочим. Пятнадцатилетний юноша запачкан и обесчещен грязной похотью и предательством Доменико. И его сестра также. И Ортенс пришлось иметь дело с адвокатами, чтобы получить с него, как это называется, алименты. Фамилия Кампанати пристала ко мне, как вонь прогорклого жира.
— К Ортенс она тоже пристала.
— Вместе с верностью, верностью, верностью до гробовой доски.
И тут мне вспомнилось: картина, где римлянин с широко раскрытыми глазами видит гибель Помпей, кабинет моего отца, и как я сам удалял гнилой зуб рождественским утром.
— Дети сохранят истинную веру, слава Богу, но им нужен отец, а отца у них нет. Ты им нужен.
Я застонал всей утробой, вспомнив о том, что в Лондоне Хайнц дожидается меня, своего Pflegevater’a. Я стал тихим голосом клясть нацистов, не стесняясь в выражениях.
— Я думаю, что после этой встречи мы не увидимся долго, несколько лет, — сказал он. — Чем раньше ты вернешься в Англию, тем лучше. Смирись. Используй свой талант в пропаганде. Сейчас миром правят бандиты куда страшнее чикагских. Я тебе скажу, что будет, как я думаю. Французы сдадутся немцам и немцы захватят всю Европу. Муссолини вступит в войну, чтобы ухватить те крохи со стола Гитлера, какие ему дадут. А затем Италия падет, Британия вторгнется в Италию и Германия захватит эту несчастную темную страну. Америка вмешается в конце, как и в прошлую войну. Но до этого нас ждут ужасные времена.
Пророчества Карло всегда были довольно точными.
— Возможно, что я их не переживу. Я по натуре своей неосторожный человек, хотя и пытался соблюдать осторожность. Помнишь тот вечер в “Саду Аллаха”, что за кощунственное название, когда мы с тобой напились? Мы сегодня снова напьемся, правда, вином. Завтра у тебя будет время очухаться, хотя у меня его не будет. А послезавтра ты сядешь на поезд, идущий из Милана в Вентимилью, а там пересядешь на поезд, идущий в Париж. Ну а затем пересечешь Ла-Манш. Пока еще мы можем пользоваться удобствами мирного времени, но скоро уже не сможем. Мы не скоро друг друга увидим снова. Если вообще увидим.
Группа суровых мужчин, сидевших напротив меня в пустой комнате на Ибери-стрит, не была трибуналом, даже не гражданским судом. Все они были в штатском, но манера держаться у них была военная за исключением одного, который вел себя как полицейский. Это были представители, как я думаю, спецотдела Скотленд-ярда, одного из отделов МИ[535], уж не знаю под каким именно номером, и, вероятно, министерства внутренних дел. Председательствующего звали майор де ла Варр, это был мужчина с мелкими чертами широкого мясистого лица, двойным подбородком и жирным голосом. Была когда-то консервированная ветчина под названием “Пламроуз”, и при воспоминании о нем у меня перед глазами встает картинка консервной банки в форме гроба с изображенным на ней розовым хряком. Иными словами, голос у него тоже был поросячий. У всех присутствующих в руках имелись, как я понял, копии моего досье, точнее, его сокращенный вариант, ибо у полицейского, судя по всему, в чине инспектора, явно имелась полная не цензурованная его версия. В ней, как я заметил, содержались газетные вырезки и даже фотографии.
— Подзадержались вы с возвращением, — заметил майор де ла Варр.
— Мне еще повезло, что я вообще смог вернуться.
— Об этом мы поговорим позже. Что вы делали в Италии?
— Навещал монсиньора Кампанати, епископа Монеты. Он — мой родственник по браку сестры.
Всем это было известно или должно было быть известно, но никому это не нравилось. Худой мужчина в жестком воротничке и черном галстуке делал быстрые пометки.
— Да, — сказал майор дела Варр. — Вся эта латынь. Какая-то чепуха про изгнание бесов.
— Вы, понятно, считаете это чепухой, — ответил я. — Некоторые прелаты церкви думают иначе.
— Римской церкви.
— К которой я принадлежу.
Это становилось очевидным лишь тогда, когда я стоял перед лицом церкви англиканской.
