— Несчастное создание, сумасшедший бродячий проповедник, — ответил профессор Буколо. — Ходит по студенческим кафе и продает безумные брошюрки собственного сочинения о пути истинном и прочих вещах. Для некоторых ребят он становится на какое-то время кумиром. А потом они про него забывают, когда приходит какой-нибудь бродячий йог или бритый наголо липовый буддист. Религиозный импульс может быть весьма опасен. Некоторым он наносит непоправимый вред. Но большинство ребят остается молодыми здоровыми язычниками.
Джон взглянул на часы. Буколо улыбнулся.
— Она опаздывает, — заметил Джон.
— Кто? — спросил я.
— Очаровательная Лора, — улыбнулся Буколо. — Она ведет курс рассказа.
Джон мило зарумянился. Мне это понравилось. Он все же у кого-то унаследовал нормальность. Слуга-филиппинец улыбался миссис Глории Паргетер из дверного проема, ведущего в столовую. Нас всех упрашивали выстроиться в очередь к фуршетному столу. Девушка Лора вбежала второпях, когда я накладывал себе спаржи с соусом. Она поцеловала Джона, который снова покраснел. Действительно, очень мила; мне ее представили. Ее стройное высокое тело было облечено в оранжевое шерстяное креповое платье с короткими рукавами, с поясом и длинной юбкой. Волосы были иссиня-черные и не изуродованные завивкой, расчесанные на прямой пробор они тяжело ниспадали на плечи. Глаза были ярко-голубые, как лед, но с теплым выражением. Наверняка, ирландская кровь. Она была очень рада меня видеть.
— Известно ли вам, что вы единственный живой мастер рассказа? — спросила она. — Мы сегодня, как раз, разбирали один ваш рассказ, в вашу честь.
Значит, вот где лежит мое мастерство: в том, что я писал небрежно, с целью быстрого заработка. — Большая честь. Какой же именно?
— О монахине в монастыре, пытающейся заснуть, но ей все время мешают мысли о сексе. Тогда она пытается сосредоточится на мыслях о распятии, но тут появляется образ мускулистого тела центуриона. “Дети Евы”.
Я этот рассказ начисто забыл. — Большая честь, — повторил я.
— А вы не могли бы прийти и побеседовать с моим классом завтра?
— Почту за честь. Но только утром. После обеда мне надо успеть на самолет.
— Это будет утром. Джонни вас подвезет, прекрасно, — сказала она. — Боже, ребята будут в восторге. Миллион благодарностей, мистер Туми.
Я испытывал необыкновенно теплое чувство к ним обоим. Видно было, что они друг в друга по-настоящему влюблены. Когда они вместе встали в очередь и с молодым здоровым аппетитом принялись наполнять свои тарелки, их руки тянулись друг другу, ее округлое женственное бедро приникло к его мускулистому. Фуршет был точно создан для священной любви: говяжье рагу со специями источало божественный аромат, баранина была восхитительна, десерт из летних фруктов со сливками (специальность Глории, по словам профессора Буколо) был прекрасен. И запаха кетчупа в вечернем воздухе не чувствовалось. Я видел, что они поженятся; надо будет им помочь. Что толку бессмысленно копить деньги? Когда я уходил, Лора влажными губами чмокнула меня в щеку.
Вернувшись в гостевой дом президента колледжа, я обнаружил, что аспирант, живший наверху и опекавший приезжих лекторов, оставил на кухонном столе кувшин с молоком, сахар и кружку с Мики-маусом, а также большую банку с чем-то под названием “Мальто”: на этикетке был изображен улыбающийся спящий полумесяц. Рядом с банкой лежала отпечатанная на машинке записка: “Это поможет вам уснуть. Добавьте это в молоко. Можно выпить холодным, но лучше подогреть. Спички находятся возле газовой плитки. Заходил профессор Ригли и оставил этот конверт. Желаю вам приятного сна. Искренне Ваш, Джед Безвада”.
В конверте были фотокопированные листки с чем-то похожим на стихи. На титульном листе было написано: “Любовные песни И. Христа”.
О Боже мой, совершеннейшее безумие, порою просто неизлечимое. Я увидел вот это:
“Твое копье было во мне, не в боку моем.”
О Боже мой. К стихам прилагалась нацарапанная от руки записка: “Нам всегда дается еще один шанс. Посмотрим, что ты сделаешь на сей раз. Вэл.”
— Вот ты и в А-африке, — сказал я Ральфу, произнося “А” в нос и комично растягивая в подражание интонациям Джеймса. Это было призвано сделать Африку ничтожной и нелепой. — А вот эта ослепительно яркая лампочка на высоком синем потолке и есть африканское солнце.
Потея, мы шли от самолета компании “Эр Марок” к терминалу аэропорта в Марракеше.
— Это не Африка. Не настоящая Африка.
— Имеешь в виду, что людей твоего цвета кожи здесь не видно. Тем не менее это именно тот континент, о котором ты все время мечтаешь. Великая мать, от чьей груди тебя, вопящего, оторвал белый человек. С помощью жадных черных торговцев. Это чертовски огромная страна, дорогой Ральф. Посмотри, вон там горный хребет Великого Атласа. За ним уже начинает ощущаться биение сердца тьмы. Но тут мы находимся в царстве ислама и старой империи, которая была построена на рабовладении. Как, черт возьми, и всякая иная империя. Белые люди тоже были рабами. Например, мой коллега-романист Сервантес.
На стене терминала красовалась огромная, во всю стену, карта Африки.
