— Посмотри, какая громадная. — Он увидел.
— Как отсюда добраться до Найроби? — спросил он.
— Почему Найроби? Западное побережье — вот родина твоих предков.
— Я хочу в Найроби.
— Туда, Ральф, удобнее добираться из другого места. Из Рима, например. Ну, можешь конечно, пойти туда пешком. Никакого ужасного моря на пути не будет. Зато будут пустыня, джунгли, злые маленькие люди с копьями.
Ральф содрогнулся, как европеец.
За пределами терминала, чьи стены по низу были испещрены следами берберской мочи, сильно пахло дикой мятой. Листья сумаха и пальм едва трепетали на слабом западном бризе. Мавританского вида таксист в грязной рубахе спросил:
— Куда едем, Чарли?
— В гостиницу “Магриб”.
— Мериканец, Чарли?
— Ce monsieur, ответил я по-французски, — Cent per cent. Moi, je suis ce que je suis. On y va.[593]
Наши вещи были уложены в багажник. В такси Ральф настороженно принюхивался к водителю: от него несло потом, сладковатым запахом гашиша, протухшей козлиной мочой. Дорогу нам пересек нагруженный ослик. Шофер обернулся, сверкнув глазами:
— Хочешь мальчика, Чарли? Я могу много мальчиков для тебя найти.
— Всему свое время. — Ральф со своими чемоданами вышел у гостиницы, принадлежавшей французам.
— А теперь, — сказал я, — отвезите меня на виллу эль Фильфиль. Неподалеку от Джемаа эль Фна.
Мы вскоре проехали мимо огромного базара. Заклинатели змей и заговариватели зубов были заняты своим ремеслом. Маленький мальчик высоко подпрыгивал на подкидной доске. Пронзительно дудела какая-то дудка и лениво били барабаны. Неспешно прохаживались праздношатающиеся сухо плюющиеся коричневые мавры в грязных бурнусах. Мой водитель не мог найти виллу эль Фильфиль, названную так за перечные кусты в саду. Мне послышалось, что сквозь листву кедра, фиговых и абрикосовых деревьев донесся фортепьянный аккорд.
— Вон туда, — сказал я. — Все, приехали. — Я заплатил ему слишком много дирхамов и затем вошел через раскрытую калитку в заросший зеленью сад, где было полно ящериц; и тут я услышал громкие звуки рояля Доменико.
Доменико приехал сюда из Ментона в поисках сухой жары. Его помощник Верн Клапп стоял за пюпитром с косяком гашиша в зубах и разлиновывал нотную бумагу.
— Привет, — сказал он.
Доменико сидел за роялем и пел мои слова:
Затем, добавив необходимые ноты, он исполнил это по-итальянски в переводе Бевилаква:
— По-английски звучит лучше, — сказал я. Комната была большая и пустая, ставни закрыты, чтобы не пекло солнце, но окна, выходящие в светящийся полумрак сада, раскрыты. Ничего лишнего в комнате не было, только столы, рояль, конторка, нотная бумага. Педерастией тут не пахло, скорее слегка пахло недавно ушедшей отсюда мавританкой.
— Ну как, закончил? — спросил Доменико. Он выглядел по-итальянски неопрятно: небрит, волосатое пузо ходит ходуном, рубашка расстегнута, на ногах сандалии. — Выпить хочешь?
— Виски с минеральной. И со льдом.
Доменико сам пошел в темное помещение за дверным проемом.
— Нету, — сказал он. — Жулики проклятые, все до одного.
— А Бевилаква тут? — спросил я Верна Клаппа.
— В постели лежит, понос его прохватил. Поел немытых фруктов. — Он, нахмурившись, вписывал карандашом ноты в короткую партитуру Доменико.
— Да, — сказал я, принимая из рук Доменико немытый наполненный до краев стакан, — закончил. Включая эпилог. Апофеоз святого много испытавшего Ника.
— Он нам не нужен, — сказал на это другой Ник. — Мы закончим финальной сценой, где он держит на руках мертвого ребенка и клянет Бога как бесчувственного ублюдка.
— Так нельзя.
— Только так и можно. А кругом на сцене идет война, и он вопиет к Богу, перекрывая шум битвы, и занавес опускается под его вопли. Настоящее буйство, публика будет в восторге.
— Буйства будет, в самом деле, много. И ты собираешься в епархии твоего родного брата провозгласить, что Бог — бесчувственный ублюдок?
— Он такой и есть, как я уже сказал. Кто ж он еще, как не бесчувственный ублюдок?
Я издал глубокий вздох. — Ты вспомни, что Николай — святой. Это — опера про святого, а не про человека, обзывающего Бога бесчувственным ублюдком в финальной сцене.
— Но он же в самом деле таковым является. Одни только убитые евреи и атомная бомба чего стоят. Вот в последнем акте все это и должно прозвучать, если ты правильно написал.
— Эпилог, — сказал я, — должен идти не более десяти минут. Даже не нужно делать отдельную сцену. Просто, шум битвы стихает и сменяется неземной музыкой и хором ангелов. Освещение сцены слегка меняется, слышится голос Бога, глубокий бас, Николай предстает в ореоле света и преклоняет колена. Ангельский хор поет крещендо. В тональности до-мажор. Занавес.
