— А куда девать мертвого ребенка, которого он держал на руках?
— Он его куда-нибудь положит. А потом ангелы его уносят на руках. Или нет, пусть лучше он его так и держит. Но ребенок оживает. Святой Николай же — покровитель детей. И свет заливает их обоих.
— И оркестр играет “Джингл беллз”, — добавил Верн Клапп.
— Это никуда не годится, — сказал Доменико.
— Почему же, годится, — возразил Верн Клапп, затягиваясь косяком. — Кен прав. Но ты, конечно, можешь сделать два разных варианта финала. Один для Москвы, другой — для Милана.
— Надо подумать, — осклабившись, сказал Доменико. — Хочешь послушать первую сцену целиком?
— И ты будешь петь все партии?
— Ну, чтобы ты имел общее представление.
— Нет, — сказал я, — спасибо, но не надо. Я, всего лишь, поставляю товар. Уж какой есть. — Я вынул из папки “Гуччи” несколько листов бумаги с текстом достаточным для часа музыки Доменико и положил их на пыльную крышку рояля. — Мне необходимо вернуться в гостиницу, пока Ральфа не похитили магрибские работорговцы. Может быть, поужинаем где-нибудь вместе.
— Этот черный ублюдок все еще с тобой, — еще сильнее оскалился Доменико. — Слишком похоже на семейную традицию, верно? Про Ортенс что-то было в каком-то журнале. Как она ваяет епископа с яйцами, выставленными на всеобщее обозрение. Эта черная сучка записала, как это называется, альбом.
— Какие мы все талантливые, — заметил я. — Кроме Ральфа. Вот у него, бедняги, никаких талантов нет, и он очень переживает из-за этого. Ну что, как насчет бара “Маймуния” в семь?
— Это там, где все стены увешаны портретами Уинстона Черчилля? — спросил Верн Клапп.
— Это там, где он и ваш покойный президент решили послать казаков на верную смерть, — ответил я. — Или это было в Ялте?
— Ладно, — ответил Доменико. — Бевилаква пусть вылезает из постели и съест манной или рисовой каши. Жрал абрикосы прямо с дерева, идиот. Мы его притащим с собой.
— Тут соло гобоя? — спросил Верн Клапп. — Или флейта и октавой выше?
Доменико пошел смотреть. Я вышел, поймал такси у киоска, где продавали какой-то желтый теплый на вид напиток и поехал в гостиницу. В гостиничном баре я застал Ральфа, потягивающего “перно” за маленьким столиком. За другим столиком сидел старик похожий на Фредерика Делиуса[594], такой же слепой. На нем была шелковая рубашка с расстегнутым воротом и белый костюм. Это был бывший архиепископ Йорка, теперь на пенсии или в отставке, не знаю уж как называется это у церковных иерархов не у дел по состоянию здоровья.
— Туми, — представился я, взяв его худую холодную длинную руку, уже не украшенную кольцами.
— Ах, Туми, и вы тут? А я вот только сейчас рассказывал этому юному американцу о том, как скверно его раса обращается с неграми.
Слеп, совсем слеп. — Он предпочитает, когда его называют черным.
— Не знаю уж как он предпочитает называться, но он и ему подобные обращаются с негритянским населением постыдно. Значит и вы тут оказались, Туми. Боюсь, что разглядеть вас не могу. Осталось полагаться лишь на внутренний свет. Глаукома, знаете ли. Так у вас все в порядке, значит? Дорогой Карло меня навестил. Очень утешил старика. По прежнему здоров. Так и лучится энергией.
— Он здесь?
— В Риме, в Риме, в колыбели веры. Хотя нет, не совсем, если подумать. Где же она, колыбель? В Иерусалиме? в Мекке? Бог у всех один, Туми.
— Я никогда не сомневался в этом.
— Вам когда-нибудь приходило в голову, что наши друзья мусульмане куда ближе к разумному наименованию божества, чем христиане и иудеи? Бог у них Аллах, но корнем этого слова является единственная согласная “Л”. Очень загадочный звук, Туми, царь песен. Он разливается африканским утром с минаретов, пронимает до глубины души. Гиббон[595] сказал, что если бы мусульмане сумели продвинуться чуть дальше, от Луары до Темзы, то, дайте-ка я вспомню, как там у него говорится, постойте. Да, “возможно сейчас бы в школе Оксфорда учили толкованию корана, а ее кафедры показывали бы обрезанным святость и истину откровений Магомета”. Очень изящно сказано, Туми. Этот джентльмен, — сказал он, обращаясь к Ральфу, — мистер Туми, известный британский автор. Мы с ним старые друзья. Туми, я в моем возрасте, будучи обречен на безделье, оказался в странном положении. Я отдал всю свою жизнь англиканской церкви и много по необходимости в тайне думал о мечте дорогого Карло об воссоединении христианства. И теперь, проведя шесть месяцев вблизи славящей и призывающей имя Аллаха мечети Сиди Бел Аббас, я чувствую, как меня влечет к похожей на ятаган простоте древнего врага христианства. Я думаю, что в каждом англичанине должна быть хоть малая толика интереса к исламу. На ум сразу же приходят имена Даути, Бертона, Лоуренса[596]. Только подумайте, Туми, единый Бог и безликий пророк, чистая диета, пятикратная ежедневная молитва, настоящий пост в Рамадан.
Ральф вынул из кармана замшевой куртки маленькую книжку о племени ома и его языке, которую я отдал ему. Ему надоели два старых белых придурка и он стал шепотом повторять, заучивая, слова примитивного языка.
