— Итак, — сказал я отставному прелату, — последний путь лежит в Мекку.
— Увы, не получается, Туми. Последний путь есть путь назад в несформированное сознание детства. Вера, верность и долг. Церковь на холме и знакомые имена на кладбище. Дорогой Карло заблуждается. Вера не может подвигнуть к новой верности и новому долгу. Если сам Карло способен на это, он уникален в своем одиночестве. — Очень точно сказано, очень. — Мы верны только своим матерям. Мы стремимся к новому, но не можем достичь его. Мы движемся по кругу. Мы стремимся к возвращению.
— Возвращению куда? — неожиданно спросил Ральф.
— А-а, мой американский друг, вы еще здесь? В вашем случае назад в Бостон или Милуоки, или куда-то, откуда вы родом, я всегда плохо разбирался в американских акцентах, все они звучат одинаково на мой слух, назад в ваше детство и все, что с ним связано.
— Мои предки были рабами.
— Рабами? Правда? Ваши предки? Значит вы — американский негр. Никогда бы не подумал.
— Мой народ предпочитает называть себя черным. Я унаследовал культуру белых и больше не хочу ее. Как далеко мне нужно идти назад, чтобы обрести веру, верность и все прочее… — он чуть было не сказал “дерьмо”, но это же был, в конце концов, священник, такой же, как его собственный отец, который никогда не позволял непристойно выражаться в их семейной хижине, — и весь этот вздор?
— Это зависит оттого насколько негром, простите, черным вы себя ощущаете. — Это тоже было метко сказано.
— Достаточно черным, чтобы желать уйти от белых.
— У вас ничего не выйдет, знаете ли. Вы слишком многое впитали от них. Вы, конечно, можете принять ислам, но это будет, при ваших взглядах, выглядеть как замена одной экзотической мерзости на другую. Что бы вы ни сделали, мой мальчик, не следует тосковать по какому-то давно погребенному фетишу. И никогда не сокрушайтесь по поводу рабства. Все расы в то или иное время были порабощены другими расами. Рабство есть способ распространения культуры.
— Не смейте называть меня мальчиком. И прекратите внушать мне это высокопарное дерьмо. — Он выпалил это, не думая, но бывший архиепископ ничуть не обиделся, наоборот развеселился, вспомнив игру в “крапс”.[597]
— Крапс, — сказал он, — помните, Туми? Младенцу нужны новые туфельки. Семь одиннадцать, сюда. Эх, было дело. Но я слыхал, что есть игральные карты Брайля для слепых. Вы, сэр, — суровым тоном обратился он к Ральфу, — наверное дорожите романтическим образом благородного и разумного дикаря, созданным Руссо, но позвольте заметить вам, что ваш романтизм опасен. Вам придется избавится от с трудом приобретенных навыков, в особенности от языка. В молодости я служил священником в Африке, не в этой ее части, разумеется, и видел, что такое дикарство. Это, могу сказать, слишком далеко назад. Вы, как и наш священный друг Карло, не ваш, разумеется, а наш с Туми, должны двигаться вперед. Ни вам, ни ему нельзя предаваться ностальгии. — Затем, капризным тоном. — Где же этот мой компаньон, как мне приходится его называть? Спит, наверное, срывает цветы сиесты, так, кажется, сказал Виргилий. Я хочу вернуться в свою комнату. Не могли бы вы позвонить ему, Туми? Номер восемьдесят первый. Зовут его Гордон. Молодой шотландец. Он предпочитает называться себя скотт. Ох уж все эти табу…
— Я вас провожу, — ответил я.
— Проводите, верно ведь, Туми? Очень по-христиански. Ох, дурак я, ох беда-то. Палку где-то потерял.
Ральф, изредка способный испытывать сострадание к другим, а не к одному лишь себе, взял бывшего архиепископа под правую руку, я — под левую. Мы довели его до его комнаты сквозь анфиладу разнообразных мавританских арок и по прохладным широким коридорам с бронзовыми щитами на стенах; оказалось, что его номер рядом с нашим двойным. Мне хотелось подержать в объятиях обнаженное тело Ральфа, тепло и обволакивающее чувство расслабленности звали к этому. Но Ральф был капризен и не хотел этого. Ну что ж. У меня было, что сказать Ральфу помимо признаний в любви. Я лежал на жестком мавританском покрывале своей кровати под потолочным вентилятором, он сидел, нахмурившись, в плетеном кресле. Я сказал:
— Ральф, боюсь, что нам придется уехать из Барселоны. Навсегда.
— И переехать сюда? — Он умел быстро соображать, когда хотел.
— Ну, не в этот именно город, хотя мне и очень хотелось его увидеть. Возможно, в Танжер, который хорошо мне знаком и кажется вполне симпатичным. Дело в том, что заместитель начальника полиции нанес мне визит, пока ты был в музее каталанского искусства, как ты говорил.
— Ты мне об этом не говорил. Почему?
