— Потому, что ты на эту новость мог отреагировать непристойно и даже преступно. Ты теперь, что называется, персона нон грата, Ральф, дорогой мой. Раса твоя тут не причем, уверяю тебя, хотя и делает тебя заметным. Все дело в твоем поведении, когда ты не находишься под моим сдерживающим присмотром. Полиция, на самом деле, проявила большую терпимость. Но многие слышали, как ты в различных барах говорил оскорбительные слова в адрес генерала Франко, а однажды, говорят, даже пытался пописать на его портрет, хотя это было затруднительно, он висел слишком высоко. Да и другие вещи. Ты устроил очень шумную попойку в нашей квартире, пока я ездил в Мадрид к Гомесу. Ты играл джазовую музыку на клавесине, который я тебе купил, а потом пытался кинуть инструмент в лестничный пролет. Там присутствовали и пьяные черные американские матросы. Двое из них изображали акт содомии на лестничной площадке в присутствии доктора Борхеса. Когда прибыла вызванная соседями полиция, все вы вели себя оскорбительно, но ты в особенности, ибо свободно владеешь каталанским. Теперь их терпение лопнуло. Шеф полиции знаком с моими работами и знает о моей репутации. Они не хотят скандала. Им представляется, что в другом месте нам будет лучше.
Ральф задумался.
— Значит я один во всем виноват, верно? — наконец произнес он. — Ты — приличный английский джентльмен, тихий мужеложец, как же, как же. Ладно, ты оставайся, а я уеду.
— Я полагал, что нам следует быть вместе, дорогой Ральф. Я верю в древнюю доблесть верности. Мне хотелось вернуться в Марокко, посмотреть как тут живется. Марракеш выглядит скучным и обшарпанным. А в Танжере живут писатели-изгнанники, вроде меня. Там очень терпимо относятся, как бы это сказать, к аберрациям. Бедновато там, конечно, даже рабство в некотором роде имеется, воровство. Наиболее ценные мои вещи придется оставить где-нибудь на хранение, я уже довольно на них налюбовался. Мы можем снять где-нибудь домик с улыбающимися слугами-маврами. С маленьким садиком. Там есть и чудесные базары. Попробовать же можно.
— Нет, — ответил Ральф. — Ты привез меня в эту фальшивую Африку. А теперь я хочу увидеть настоящую. Может быть, я даже смогу найти себе какое-нибудь дело в черной Африке.
— Ты имеешь в виду назад, к прошлому? Ты же слышал, что сказал бывший архиепископ Йорка. Романтический бред Руссо. Обоих Руссо, Таможенника[598] и Жан-Жака. Ты говоришь глупости.
— Пускай. Но ты ведь сам говорил, что провал в искусстве может быть восполнен лишь полной деятельности жизнью.
— Я такое говорил? Не думаю. Я, наверное, говорил о том, что такие люди как Гитлер, Геббельс и Муссолини, потерпев неудачу на артистическом поприще, смогли найти единственный выход в революционной политической деятельности. Ты, дорогой Ральф, писать не можешь, но ты способен делать другое. Ты очень хорошо играл Моцарта, пока не решил, что он был белым реакционным педиком-рабовладельцем. Ты можешь режиссировать пьесы. Ради Бога, не пытайся поверить в то, что твое место в рядах этих проклятых революционных движений, разгорающихся в постколониальной Африке. Оставайся со мной. Не стремись слишком удаляться от Атлантики и Средиземноморья. Мы займемся поисками жилья в Танжере. Послезавтра, если хочешь.
Ральф хмурился, а мне хотелось в ярости сорвать с него одежду.
— Даже и не думай о том, что мы вместе поселимся в Танжере. Тебе пришло время осесть где-нибудь, я это вижу. А у меня другие планы.
— Ральф, — спросил я, чувствуя, как у меня сжимается горло, — тебе совсем незнакомы чувства любви и верности? Неужели только я должен их испытывать?
— Ты платишь мне жалование. Я своего рода наемный работник. Эти две вещи, о которых ты говоришь, к этому не должны иметь отношения.
— Да, — ответил я, чувствуя, как наворачиваются слезы, — и если бы не мои любовь и верность, я бы сказал, что ты был чертовски скверным работником.
— Ты хочешь сказать, что я задницу не под тем углом держал?
— Это жестоко. Я имел в виду, что в письме моему британскому издателю ты написал “Fuck off” и подписался моим факсимиле, которое приняли за мою подлинную подпись. Я и другие вещи имею в виду. Я имею в виду, что моя любовь к тебе, умоляющая о физическом ее выражении, к которому ты относишься по-скотски, вынуждает меня закрывать глаза на твою никчемность и скверное поведение. Я не желаю считать тебя своим наемным работником. Ты получаешь все деньги, какие тебе требуются, и это куда больше того, что я платил бы наемному работнику. Я хочу думать о тебе как о любящем друге.
— О Иисусе, — ухмыльнулся Ральф. — Любящие друзья. Как в том твоем рассказе про другого трахающегося Ральфа. “Позволь мне снять с тебя штаны, любимый”.
