— Это очень жестоко. Если бы ты был настоящим писателем, а не бездарным любителем, ты бы знал, что имена вымышленных героев обладают своего рода магией, иногда достигая даже пророческой силы. Я должен признаться, что когда моя сестра предложила мне тебя в секретари и компаньоны, твое имя сыграло положительную роль в моем решении принять тебя. И теперь, пожалуйста, давай постараемся не доставлять друг другу неприятностей. Возможно, мы сможем совершить небольшое путешествие в восточную Африку. Британский Совет все время предлагает мне показаться в африканских, э-э, кругах.
— Дерьмо, — бросил Ральф, красивый испорченный мальчишка. — Ты ведь так ничего и не понял, так ведь? Колледжи дяди Тома[599], как же. Я ищу свои корни.
— Я тебе уже много раз говорил, что корни твои на западном побережье, где добрые художественно одаренные люди позволили себя эксплуатировать хищникам разных цветов кожи. Ты увидишь настоящих черных африканцев и на восточном побережье, как, впрочем и арабов, и азиатов, но вам нечего будет сказать друг другу. Это — худшая разновидность невежественного романтизма.
— Послушай, — зашипел Ральф, — у черных нет ни малейшего, черт побери, шанса в Штатах. Смысл всей истории рабства состоит в том, чтобы ради возмездия вооружить весь континент идеологическими и техническими ресурсами Запада, создать державу такой силы, достоинства и авторитета, чтобы долбаный Запад затрепетал от ужаса. А ты болтаешь про какой-то долбаный Британский Совет.
— Ты начитался чего-то, — сказал я. — Я имею в виду не эту маленькую книжку о народности ома, которая не умеет считать дальше двух. Начитался всякой напыщенной риторики новых африканских политиков. Мне это не нравится, Ральф.
— Ну и пускай тебе не нравится. Но не смей больше говорить мне о посещении туристических мест. Жизнь коротка. И я голоден.
— Голоден до чего?
— Есть хочу. Забудь об этом, Христа ради. То, чем кормили нас на этом мокром верблюде, годится разве что в качестве закуски для канарейки. Пошли пообедаем где-нибудь.
— У нас через час или чуть больше встреча с оперной командой. Там и поедим.
— Послушай, я не собираюсь обедать в обществе Ника Кампанати. Позвони ему и отмени встречу.
— Нам необходимо поговорить о работе, дорогой Ральф. Я сюда и приехал главным образом ради этой работы.
— Тогда дай мне денег. Ты меня привез в эту так называемую Африку, вот и посмотрю, что они смогут мне предложить. Деньги, деньги.
— Я тебе уже дал денег.
— Я их истратил на те рубашки в аэропорту. Деньги давай.
Я вздохнул, еще раз вздохнул. — Там, во внутреннем кармане найдешь достаточно этих, как они их называют, дирхамов. Возьми, сколько хочешь, оставь только мне, чтобы хватило уплатить за обед.
Весьма неблагодарный мальчишка. Я пообедал с Доменико и его местными коллегами не в “Маймунии”, где мы только выпили, а в темном пахнувшем чесноком и маслом ресторанчике, более похожем на неаполитанский, чем на марокканский, хотя он и назывался “Шива”, сардоническое название, ибо жареной говядины в меню не было. Бледный и страдающий от озноба Бевилаква ел только простой рис политый лимонным соком. Все прочие, включая меня ели безвкусный кускус, который мы сдобрили жгучим соусом “харисса”. Доменико дошел до того, что в голове у него зазвучали голоса.
— В роли Ника — Маццотта, — сказал он, — а в роли Венеры — Грегоретти. — Мы решили, что один из воскрешенных святым должен быть не просто женщиной, но воплощением богини любви, и что первая сцена первого акта должна быть подобием Венериной горы в “Тангейзере”.
— Грегоретти внешне подходит, — заметил Верн Клапп, — но ей плохо даются высокие ноты. Ну как, рис помогает? — спросил он Бевилакву.
— Кажется, получше стало. Надеюсь, что усвоится.
— Controllo muscolare e quello il segreto[600], — сказал ему Доменико. Затем мне. — Я думаю, что финал сделаем таким, как я решил. С мертвым ребенком на руках. Хиросима. Концлагеря.
— Марокко, — заметил Верн Клапп, — Бронкс. Да любое место, какое ни возьми.
— Коли уж заговорили о мышечном контроле, — заметил я, — никогда не позволяйте искусству опускаться до пропаганды.
— Это не пропаганда, — возразил Доменико. — Это — истинное положение вещей. Богу нет дела до мужчин, женщин и детей.
— Так оперы не пишутся.
— Кен прав, как я уже говорил, — заметил Верн Клапп, — давайте завершим этим… ангельским хором.
— Дело в том, — сказал я, — что ты отвечаешь за музыку. А слова мои. И его, — добавил я, кивнув в сторону мрачно уплетавшего рис Бевилаквы. — Давайте-ка попросим еще этого местного вина.
— У него поносный вкус, — сказал Верн Клапп.
— Не отвлекай Ренато от его риса, — заметил Доменико. Затем мне. — В опере прежде всего важна музыка, так всегда было. А слова — это так, как это называется…
— Отписка? Предлог? Уловка? Нет, я так не играю.
— Ты мне дашь слова, — сказал Доменико, — а я уж поступлю с ними по своему усмотрению.
