Итак, прощай, Барселона с кажущейся почти съедобной церковью святого семейства Гауди с ее устремленными к небесам хрустящими поджаренными батонами, с парком Гюэлль, сказочным декадансом, киосками Лас Рамблас и ветрами с Тибидабо[604], с ужинами в десять вечера из осьминога в собственных чернилах. Сказать, что я провел следующие полтора десятка лет моей жизни в Танжере, было бы не совсем справедливо, ибо шестой и седьмой десятки лет моей жизни было столь же беспокойными как и пятидесятые и шестидесятые годы столетия; будучи известной личностью, я летал в разные места планеты, шесть месяцев провел в Австралазии, год — в Нью-Йорке, два года путешествовал по Южной Америке, собирая материалы для возможной книги, какое-то время провел в разных европейских столицах. Тем не менее калле Моцарт, 21 неподалеку от театра Лопе де Вега был моим официальным домом вплоть до моего побега на Мальту. Дом, построенный в тридцатых годах, был двухэтажным, выглядел как простая коробка без всяких претензий на элегантность, но с массой удобств, окружен был садом, где росла пара кедров, грецкий орех, лимонные и апельсинные деревья; сад был обнесен толстой и высокой стеной, усыпанной поверху осколками битых бутылок для защиты от воров. Пока Ральф, капризный, но временно приструненный, все еще находился при мне, я смог довольно хорошо поработать над длинным романом под названием “Уолтер Даннетт”, слегка автобиографическим, не считая гетеросексуальности главного героя. С чисто технической стороны он мог бы показаться незначительным даже в те времена, когда Арнольд Беннетт был еще мальчиком: сюжет в нем был строгим, диалоги — тяжеловесными, откровенных любовных сцен вообще не было. У меня по-прежнему была своя читательская аудитория, по большей части, пожилого возраста, но американские ученые мужи стали вдруг находить в моих произведениях элементы иронии и символизма, которых там, уж я-то знал, никогда на самом деле не было. Тем временем во Франции новое поколение писателей создавало nouveau roman, отвергая надобность в сюжете, в герое, вообще во всем, что я всегда отстаивал. Я думаю, что профессора литературоведения, публично восхищавшиеся новыми веяниями, с несказанным облегчением читали на сон грядущий мои собственные опусы и читали их с удовольствием, оправдывая это удовольствие тем, что я бунтовал против постмодернизма, смехотворного термина, означающего возврат к ранним традициям. Я, разумеется, ни к чему не возвращался.
— Я знаю, почему они осмелились. Хотят из этого устроить показательный процесс. Давно пора.
Мы с Ральфом пили шерри в баре “Аль-Дженина” неподалеку от отеля “Риф”, и все сидящие в баре писатели-изгнанники, каждый со своим местным молодым человеком в элегантном костюме и с портфелем, обсуждали “Любовные песни И. Христа” Валентина Ригли. Они были недавно опубликованы в Лондоне издательством Макдаффа и Танненбаума.
— Слушанья вот-вот начнутся, — сказал я.
— Вы их читали, Туми? — спросил человек средних лет, наиболее известный как автор с большой любовью написанной биографии лорда Альфреда Дугласа.
— Я читал их в рукописи, — ответил я, — в Штатах. И я только что получил запрос адвоката издательства явиться в качестве свидетеля-эксперта, когда придет время. И время это близится. Директора департамента общественного обвинения вынудили предпринять действия.
— Вы пойдете? — спросил лорд, точнее виконт, молодой мускулистый человек, предающийся самым грязным видам мавританского педерастического разврата на деньги, регулярно присылаемые его семейством.
— Я полагаю, что должен пойти. Слава Богу, закон запрещает мне выносить какие-либо эстетические суждения об этой книге.
Внутренний дворик бара был полон ручных птиц, пестрых, но не певчих, которые сейчас, чирикая и чистя перышки, усаживались на насест на ночь.
— Это будет слушаться в суде магистратуры, — сказал автор биографии Альфреда Дугласа, аскетического вида мужчина похожий на англиканского священника.
На Мальборо-стрит. Я помню слушанья по поводу “Колодца одиночества”. Я на них присутствовал. Ужасно плохо написанная книга. Но надо же дать людям возможность высказаться, кто как может. Никогда не испытывал особой симпатии к лесбиянкам, возможно, это было и неразумно с моей стороны. Никогда мне не нравилась Тигги Холл.
— Разве у нее такое прозвище было? А мне казалось, что Бупси или что-то в этом роде. — Это произнес человек, страдающий тиком, живший тут на средства, получаемые от публикации двух романов в год, из которых раскупалось не более трех тысяч экземпляров. Налогов тут не было, сигары дешевые. Он и сейчас жевал сигару.
— Меня тогда вынудили чувствовать себя виноватым, — сказал я, — за то, что я не вступился за нее. — Как будто мой покойный брат Том и оказавшаяся в конце концов неверной его глупенькая жена Эстелла, выглядывающая из-за его плеча, смотрели на меня с укоризной. Вот как мозги работают. — Я полагаю, что я должен исправиться.
