— Это пока не суд, — сказал Бози. — Магистрат считает Мари Корелли смелым автором, а Холла Кейна — порнографом, там лишь будет адвокат задавать вежливые вопросы. Все, чего они хотят, это — найти возможную защиту. Вот так. Просто слушанья.
— Дело в том, я полагаю, — ответил я, — что Макдафф и Танненбаум хотят заключить своего рода сделку с законом. Они заплатили большие деньги за этот большой роман, написанный соотечественником Ральфа…
— Дорогого Ральфа, — сказал, подмигнув и вытягиваясь в соблазнительной позе, маленький человечек по кличке Писси, которого все знали только по этой кличке.
— Это вы о Фулдсе, — с горькой завистью сказал автор двух романов в год. — “Плач облаков”. Очень грязная книга. И очень длинная. Как “Война и мир”. Я видел экземпляр в руках у одной американки в Мирамар. В Штатах все позволено.
— Вы понимаете, какое положение, — продолжал я. — Эту книжку Вэла Ригли запретят, а другой процесс сразу же не начнут. Если же они скажут, что вполне возможно, что это, всего лишь, книжка псевдостихов для очень небольшой аудитории, и пускай ее издают, тогда это будет великой победой свободы слова и тому подобного. Они ведь практически вынудили прокуратуру заниматься этим делом.
— Он ведь черный, верно? — спросил виконт. — Я где-то видел его фотографию.
— Да, че-о-орный, — протянул Ральф, — совсем черный. А вы что, против черных?
— Какие вы чувствительные, — заметил Бози. — Наоборот, нам очень нравятся ваши трепетные черные бархатные тела, вы же знаете.
— Но не наши трепетные черные бархатные души.
— Ладно, Ральф, — сказал я, допивая свой “амонтильядо”, — пожалуйста, не затевай потасовку.
— Фулдс показал вам, писакам, ублюдкам, — сказал Ральф. — Большая книга, верно. И денег он на ней много заработал. Но он ведь все деньги принес домой, верно?
— Восточная Африка является его домом, — сказал я, — ничуть не в большей степени, чем твоим, дорогой Ральф. А вот мы с тобой сейчас пойдем домой, по-настоящему домой. Али очень обижается, когда мы опаздываем к ужину.
Небо над морем было как сливовый и яблоневый цвет с медом и легким оттенком зелени. Прочие посетители бара попрощались с нами, не собираясь расходиться по домам, пока их мальчики-мавры не отведут туда. Мы с Ральфом пошли домой пешком, я с некоторой одышкой одолел небольшой холм, лежавший на пути. Али, которого читатели уже знают, встретил нас улыбкой, ибо мы вернулись вовремя. Он попотчевал нас авокадо, каплуном в вине, сыром и абрикосовым пирогом. Мы ели в пустой комнате, где была лишь монастырская обеденная мебель и мавританские ковры на паркетном полу и стенах. После ужина Ральф сел за клавесин и стал всерьез готовиться к концерту, который собирался устроить Гас Джеймсон, шотландский композитор в изгнании в конце декабря; предполагалось, что Ральф будет играть музыку Моцарта. Я пошел к себе в кабинет и, вздохнув, пометил номер страницы (140) рукописи, собираясь пробудить своих персонажей от недолгого сна и заставить их говорить. К моему удивлению они заговорили о романе, в котором они содержались, почти как в мультфильме, когда человекоподобные зверушки вылезают из кадра и начинают издеваться над своим создателем.
— Один мой друг писатель, — сказала Диана Картрайт, — уверял меня, что приличный роман есть очевидный обман, по которому читатель может судить о степени своей доверчивости.
— Обман, да? — сказал Уолтер Даннетт. — Даже если в нем изображены реальные исторические персонажи? Такие как Хэвлок Эллис и Перси Уиндэм Льюис и Джимми Джойс?
— Они изображены не такими, какими были в реальной жизни. Все это — подделка. И мы — подделки. Мы говорим лишь то, что он хочет, чтобы мы говорили. Видите, вон там висит картина Дега — одним росчерком пера он может превратить ее в картину Моне. Он может сократить число апельсинов в этой вазе с восьми до трех. Он даже может сделать так, что я сейчас умру от разрыва сердца.
