Здание суда на Мальборо-стрит в то дождливое лондонское утро было душным, темным, вполне диккенсовским, но атмосфера казалась какой-то праздничной. Крикливо наряженные извращенцы и вульгарного вида репортеры ждали развлечения. Пол коридора рядом с небольшим обитым сосновыми досками залом заседаний был покрыт слоем грязи и затоптанными сигаретными окурками. Я протиснулся к давно немытому раскрытому окну, выходившему в маленький двор-колодец. Двор был тоже замусорен за долгие годы: там валялись старые битые бутылки от пива, побуревшие обрывки “Полицейской газеты”, наверное, еще времен ареста Чарльза Писа[606], конфетные обертки, даже кондомы. Я стоял там, смотрел, курил, не желая, чтобы меня ассоциировали с искателями клубнички и дрянными репортерами. Им всем было известно, кто я. Тут к всеобщей радости зажегся свет. Я увидел, как публика притихла при появлении магистрата сэра Арнольда Уэзерби. Его сопровождал курчавый загорелый миловидный мужчина, известный барристер Джордж Пайл. Сэр Арнольд курил кривую трубку “Данхилл”, которую он загасил, но продолжал держать в руке, как судейский молоток. Оба они смеялись.
Когда меня вызвали, я должен был присягнуть, для каковой цели мне было предложено несколько различных вариантов библии на мой выбор. Я выбрал реймсскую версию Дуэ[607]. В зале царила весьма дружелюбная неформальная атмосфера, каждые пятнадцать минут объявляли перекур.
— Я полагаю, что нет нужды представлять вас, не так ли? Вы — мистер Кеннет М. Туми, писатель, драматург, в настоящее время живете заграницей. Суду, могу добавить, известно, что вам причинили неудобства, на которые вы добровольно согласились, чтобы быть здесь, и мы выражаем вам нашу благодарность за это.
Сэр Арнольд не возражал, что Пайл говорит от его имени и сказал:
— Рады видеть вас, Туми. Чертовски скверная погода для вашего визита, но что ж поделаешь. Я читал ряд ваших вещей. Большинство из них мне нравится. Совсем не похоже на эту вещицу, а? — Он помахал экземпляром книжки Вэла. Это была тоненькая книжица с заглавием на белом фоне набранным кельтским шрифтом.
— Нет, ваша честь.
— Что означает инициал “М” в вашем имени? — спросил Пайл.
— Маршаль. Французское имя. Девичья фамилия моей матери. Моя мать была француженка.
— Чувствуется влияние Ги де Мопассана в ваших вещах, — заметил сэр Арнольд.
Этакий очищенный Мопассан. Хотя я Мопассана мало читал. Вы согласны?
— С тем, что вы мало читали Мопассана, ваша честь? — В зале раздался смех.
Что за мазохизм, что за совершенно циничное непочтение к институтам и принципам заставляет британцев подшучивать друг над другом в таких ситуациях, где комедия совершенно неуместна? Случалось, что суды над убийцами превращались в самые настоящие оргии буйного веселья.
— Прошу прощения, ваша честь. Что касается вашего другого заявления, то да, оно мне представляется образцом очень здравой литературной критики.
— Прекрасно, — сказал сэр Арнольд.
— Как вам известно, мистер Туми, — сказал Пайл, — этот томик так называемых стихов, кстати, автор его здесь присутствует? Нет, его я не вижу. Я говорю “так называемых” не из пренебрежения, напечатано как стихи, но мне это кажется прозой, разбитой на столбцы…
— Верлибр, — заметил сэр Арнольд и поглядел на меня в поисках одобрения. Я кивнул.
— Эта книга привлечена к суду на основании ее способности к подрыву морали. Вы ее читали?
— Естественно.
— Вы ее, естественно, читали. Что же вы в ней нашли?
— Вы имеете в виду ее содержание?
— Да, скажем так, содержание. Пожалуйста, сообщите суду.
— Это — цикл из двенадцати довольно длинных стихотворений, каждое — в стиле мистера Т. С. Элиота в его книге «Любовная песня И. Альфреда Пруфрока», что явствует из ее названия. Это объясняет имя И. Христос, если рассматривать его в контексте Элиота, как не имеющее никакого богохульного намерения.
— Верлибр.
— Именно так, ваша честь. Иисус Христос якобы пишет письма каждому из своих двенадцати учеников после своей смерти, воскресения и последующего исчезновения. Он подтверждает свою непрекращающуюся любовь к ним, даже к предателю Иуде. Поскольку поэзии как жанру свойственно яркое выражение физической любви, он выражает свою любовь в недвусмысленно физических терминах.
— Сказать точнее, — заметил Пайл, — в гомосексуальных терминах.
— Иначе и быть не может, ибо ученики — мужчины. Он подчеркивает, что физическая любовь есть лишь средство выражения привязанности, метафора великой любви Бога к человечеству, а не средство продолжения рода. Близится конец света, и биологический смысл секса не имеет более значения в человеческой жизни. Исторически, если можно так сказать, в эпоху правления Августа и Тиберия в Палестине были иудеи, верившие в скорое пришествие конца света и в то, что люди должны научиться любви к ближним прежде, чем наступит Страшный суд. Именно отсюда проистекает ощущение неотложности в словах Иоанна Крестителя и затем Христа.
