Я чуть было не написал: “Она внезапно умерла от паралича сердца”. Нет, так не годится. Я встал и прошелся по кабинету. Впервые я вынужден был осознать, насколько мое искусство в том виде, в каком оно существовало, бедно. Это было веяньем века, в котором стремление писателя держать читателя в напряжении и сомнении, постепенно предавалось забвению. Молодым, разумеется, никакое искусство не нужно. Чувствуя дрожь в ногах, я присел за маленький столик, за которым Ральф, когда у него было настроение, печатал мои письма и иногда рукописи. Слева от его пишущей машинки лежала небольшая стопка журналов, в том числе последние пять или шесть номеров еженедельника “Нивеле”, международного периодического издания, посвященного так называемому Международному Черному Движению, издававшегося в Кампале. Как и должно было быть в жизни, но не в литературе, я раскрыл тот самый номер, в котором была статья по-английски о черном писателе по имени Рэндольф Фулдс вместе с его фотографией, на которой был изображен насупленный мужчина с толстой шеей. Он заработал несколько миллионов долларов на своей книге “Плач облаков” и вложил все эти деньги в укрепление военного режима Абубакара Мансанги, строившего современное государство Руква и обращавшего массу разных племен в тоталитарное единство. Это должно было стать образцовым африканским государством, в котором ни белым техническим экспертам, ни азиатским торговцам вскоре не позволят нарушать чистоту негритюда на территории, чьи границы еще окончательно не установлены. Там уже было провозглашено африканское будущее. Я услышал, как Ральф все повторяет красивый пассаж для правой руки в стиле рококо на своем клавесине, и содрогнулся. Я вернулся к своему роману, выдернул из машинки и скомкал начатый лист и заставил моих персонажей снова подчиняться моей воле. Они — рабы, своего рода, у них есть лишь иллюзия свободы. Как и у всех нас. Роман не есть обман.
В письме, которое я получил от Лайтбоди и Крика в Эссекс-корт, в Странде, сообщалось, что слушания начнутся в суде на Мальборо-стрит 5 декабря, и мне требовалось явиться туда к 9:00 утра в этот день. Это было очень некстати. Премьера оперы “Una Leggenda su San Nicola”[605] должна была состояться в Ла Скала в день святого героя 6 декабря, и я хотел присутствовать на генеральной репетиции. Читателям знакомым с оперным календарем Милана должно быть известно, что сезон обычно начинается на следующий день, в праздник святого Амвросия (декабрь, вообще, полон святых праздников, ибо 8 декабря празднуется день непорочного зачатия), но в данном случае после многочисленных заседаний различных комитетов была сделана неохотная уступка по случаю праздника святого, о котором и написана опера. Ну что ж, все сходится как в хорошо скомпонованном романе, ибо, как мне говорила Ортенс по телефону из Нью-Йорка, барельеф ее работы уже прибыл в Геную пароходом “Микеланджело” 11 ноября. Сама она в Милан не поедет.
Я сказал Ральфу:
— Ральф, мне необходимо лететь в Лондон четвертого числа. На суд над “И. Христом”. Ты собираешься лететь со мною?
— Мне и тут хорошо.
— Ты уверен, что с тобой все будет в порядке? Ты совершенно уверен, что не влипнешь в какую-нибудь потасовку в Касба или еще где-то?
— Я хочу поехать в Рабат, посмотреть лошадей. Арабских. А заодно поглядеть на могилы мавританских султанов и прочее дерьмо. Со мной все будет в порядке.
— А в Милан на премьеру ты собираешься ехать со мной?
— На какую премьеру?
— Ральф, ты в последнее время стал ужасно рассеян. Ты же знаешь, на какую.
— А-а, на эту. Я ее потом в записи послушаю.
— Ну ладно, хорошо. Я полечу в Милан из Лондона и вернусь, дай Бог, восьмого или девятого. Я, разумеется, очень рад, что тебе захотелось поехать в Рабат. Я могу дать тебе рекомендательное письмо королевскому конюшему, если хочешь.
— Все, чего я хочу, это — денег.
— Ты что-то мрачен стал в последнее время. Мне гораздо больше нравится, когда ты громогласен и агрессивен. Ну ладно, шучу, шучу. Получишь ты свои деньги.
Я вылетел самолетом “Эр Марок” в Гибралтар и там два часа провел в баре аэропорта, расположенного под круто нависающим северным склоном Гибралтарской скалы, в ожидании рейса в Лондон. Я был единственным пассажиром первого класса, и стюрдесса все время носила мне маленькие подарки от авиакомпании: маленькие бутылочки ликера, лосьон для бритья, упаковку маленьких дегустационных кусочков разного сорта британских сыров, наконец, флакон духов “Живанши” “для моей жены”. В Хитроу на конвейере для багажа я обнаружил записку. Вернее, две записки, но одна была адресована не мне: “Жду тебя дома. С любовью. Том”. Это было адресовано миссис Тимпсон. Для Туми же было краткое предостережение за подписью “Ригли”: “Не смей больше никогда предавать наше дело.” Я взял такси в “Клэридж”.
