На третий день произошло событие, породившее множество домыслов самого ужасного характера, даже вдохновившее кого-то на написание детективной истории озаглавленной “Убийство при конклаве”. Вскоре после полудня голосование дало 91 голос за Казорати. Послышался ропот голосов, произносящих “Deo gratias[644]”. И затем древний патриарх поднялся со своего места, вытянул руку, воскликнул “Нет, нет!” и упал на пол, покрытый бежевым фетром. Смертельный инфаркт. Секретность собрания запрещала сообщать эту новость внешнему миру, даже вызов врача не дозволялся. Кардиналы помоложе и покрепче с некоторым трудом унесли труп в ближайшую келью, расположенную рядом с залой Борджа. Были произнесены молитвы и голосование возобновилось. На сей раз результат был окончательным. Карло Кампанати получил свои собственные голоса, а также большинство голосов скончавшегося патриарха. Это была легкая победа.
Время для появления белого дыма было самое подходящее. Люди возвращались с работы. Ранее, примерно в тот час, когда пал патриарх, прошел небольшой дождик, но теперь сияло солнце, облака светились всеми красками, которые итальянским художникам когда-либо доводилось растирать. Площадь была заполнена народом, объективы камер нацелены, сто сорок святых стояли в ожидании (журналистское клише). Кардинал Фокки появился на центральном балконе и произнес в микрофон:
— Annuncio vobis gaudium magnum. Habemus papam, eminetissimum et reverendissimum Dominum Carolum, sanctae Romanae ecclesiae cardinalem Campanati, qui sibi nomen imposuit Gregorium Septimum Decimum.[645]
Ликование в толпе было великое: старые дамы в черном рыдали, зубы сверкали на небритых лицах, незнакомые прежде люди трясли друг другу руки, дети прыгали так, будто сейчас выйдет Мики-маус, клаксоны римских машин протяжно гудели. И затем под восторженный рев толпы появился Карло в сбившейся набок скуфейке, весь в белом, толстый и любвеобильный, всеобщий папочка. Вытянув толстые руки, он остановил рев толпы и сказал:
— Ho scerto er nome Gregorio[646]… — Раздался дружный восторженный смех. Он говорил на римском диалекте глубоким римским басом. Затем, словно напомнив самому себе, что это к лицу лишь в церкви, в роли епископа Рима, а не Отцу всех верующих, он переключился на нормальный итальянский телевизионного диктора и вкратце объяснил толпе, почему он выбрал имя Григорий. В первую очередь в честь Григория Великого, реформатора церкви и великого распространителя Благой вести. Были и другие Григории, совсем невеликие: Григорий VI купил папство у Бенедикта IX; Григорий XII имел много неприятностей и был изгнан из Неаполя. Анналы Григориев содержали в себе все позорные и триумфальные страницы, на какие человек только способен, и он, Григорий XVII не более, чем человек без всяких претензий на величие. Но образ Того, кто истинно велик, он всегда будет держать перед собой. После этого он произнес:
— Благословен будь Господь наш Иисус Христос.
— Ныне и присно, — ответила хором толпа.
— Дорогие братья, дорогие сестры, мои братья кардиналы призвали нового епископа Рима. Мы скорбим о кончине нашего любимого отца папы Пия Двенадцатого. Мы также скорбим о совсем недавней утрате. В этот самый день, когда Бог призвал его, а не меня на престол Петра, наш дорогой обожаемый брат Джампаоло, патриарх Венеции, упал и умер.
Толпа затихла; некоторые перекрестились; многие мужчины сложенными руками прикрыли свои хозяйства от дурного глаза.
— Неисповедимы пути Господни. Время Господа не есть наше время. В момент выбора наш брат был восхищен к блаженству иною силою, избравшей его. Requiescat in pace[647].
— Аминь.
— Я пришел к вам, как второй из лучших. Я пришел в смирении. Я не наделен ни святостью, ни силой духа, ни ученостью, ни пастырьским искусством нашего глубоко оплакиваемого брата. Тем не менее примите меня таким, каков я есмь. Позвольте мне открыть вам правду, которую долго держали втайне. Я пришел к вам сиротою. Я пришел как тот, кто не знает ни своего отца, ни своей матери, ни брата, ни сестры. Даже самое имя, которое я ношу, не принадлежит мне. Сегодня я рожден заново и получил новое имя. По неисповедимой воле Божьей и по благословению Его еще более непостижимой любви я стал отцом и братом. Теперь вы — моя семья. Примите любовь мою. Подарите мне вашу любовь. Да благословит вас Бог.
И затем толстые руки простерлись во всеобщем благословении; толпа рыдала от счастья, сострадания и любви. Я мог представить себе, как он вышел с балкона и сказал своим братьям-кардиналам: “По-моему, прошло неплохо.”
