И несмотря на это, вернувшись в Танжер, я следил за газетами на четырех языках, читал пустые репортажи, все с цветными иллюстрациями, никаких новостей; все ждали дня, когда появится белый дым. Позднее из книг, таких как “Второе рождение церкви” Питера Хэбблтуэйта и “Утро в их глазах” Конора Круза О'Брайена, мы узнали всю историю конклава 1958 года. Он начался собранием ста двадцати кардиналов в Паолинской капелле с ее фресками работы великого гомосексуалиста, на которых изображены святой Петр, глядящий на мир вверх ногами, и святой Павел, ослепший на пути в Дамаск. В красных сутанах, скуфейках, мозеттах и белоснежных стихарях, они были препровожены монсиньором Пьерлуиджи Бочча, папским церемонимейстером, через герцогскую залу в Сикстинскую капеллу, где хор пел “Veni Creator Spiritus”[640]. Два длинных узких стола стояли напротив друг друга с рядами очень неудобных стульев с прямыми спинками, цинично замаскированными красным бархатом. Кардиналы фыркали, хныкали и щурились, отыскивая карточки со своими именами, указывающие их места. Были произнесены молитвы, после чего монсиньор Бочча воскликнул “Extra omnes”[641]. Хор, служки и рабочие удалились. Все входы забили двумя рядами крепких досок. Затем собрание поклялось следовать апостолической конституции, долго кивало длинной и нудной речи кардинала-камерленго Перчини и затем отправилось вкушать скверную, хотя и безопасную многократно проверенную на предмет ядов трапезу в зал Борджа. После этого они разошлись по своим кельям, многие из которых были гостиными эпохи Возрождения с потолками высотой сорок футов, набитые диванами и шифоньерами, с электрическими выключателями расположенными на большом расстоянии от кровати. Предположительно, в одной из этих комнат Карло молился о своем избрании в папы.
На следующее утро во время завтрака кардинал Казорати, престарелый (они все были престарелые, но некоторые в большей степени, чем иные) патриарх Венеции, выглядел больным. Он оправился после глотка бренди “Сток” (con il gusto morbido[642]), и все перешли в Сикстинскую капеллу, чтобы начать голосование. На столах лежали листы бумаги с напечатанной на них формулой Eligo in Summum Pontificem[643]. Кардиналы написали на них имена по своему выбору, тщательно избегая обнаружить собственный почерк, чтобы никто официально не знал, кто за кого голосовал, и затем, сложив бумагу вдвое, один за другим шли к алтарю, преклоняли колена в молитве и говорили: “Призываю в свидетели Господа Христа, который будет мне судья, что мой голос отдан за того, кого перед Богом я считаю достойным избрания”. Ужасный мускулистый Христос глядел с фрески “Страшного суда”, как бумаги бросали в потир. Бумаги перемешали, и затем трое счетчиков стали подсчитывать голоса. Имена кандидатов зачитывались вслух, и каждый из кардиналов вел свой собственный счет. Манфредини 25. Казорати 23. Кампанати 21. Джустолизи 10. Шнайдер 8. Паренти 6. Де Нойтер-Штрикманн 4. Трионе 2. Джеблеско 2. По одному голосу получили кардиналы с такими фамилиями как Чин, Нголома, Сахаров, Ланг, Прадо, Уиллоуби, Рази и (несправедливо, но невозможно) Папа. То, что папой должен стать итальянец, в те времена считалось само собой разумеющимся. Манфредини, флорентиец и кардинал Флоренции, фаворит покойного папы, анемично святой, отчаянный консерватор, возглавлял список просто в знак уважения и любви к покойному. У него не было ни малейшего шанса получить необходимые две трети голосов. Поэтому при втором голосовании он получил лишь 10. Зато Джустолизи, выдвинутый курией, поднялся до 30, Казорати чуть позади с 28. Кампанати упал до 19. При третьем голосовании, состоявшемся после обеда и, вероятно, после довольно горячих дискуссий по углам, Казорати вышел вперед с 56, а Джустолизи упал до 27. Кампанати поднялся до 31. Вечером прожектор с Яникула высветил идущий из трубы черный дым. Работайте еще. И еще.
На следующее утро француз Шассаньи получил Бог знает после каких ночных бдений 5. Кардинал-архиепископ Чикаго Ф. К. Мерфи неожиданно получил 2. Казорати, наверное потому, что за завтраком опять выглядел больным, получил 50. Кампанати поднялся до 33. Кампанати и Казорати поднимались и опускались, опускались и поднимались, пока жаркий октябрьский день катился к утомительному вечеру. 55,27. 51,33. 57,34 Ни один не мог получить необходимых 80. Опять черный дым.
