— Пусть все, кто верит в Бога, — настойчиво произнес Карло, — объединятся в братстве этой веры. Но внутри этого братства есть и иное братство людей, которые верят в то, что Бог воплотился в человека в определенном месте в определенное время, иными словами, стал участником человеческой истории. Я имею в виду братство христиан. Внутри этого братства до недавнего времени считалось, что епископ Рима является главой закрытой, высокомерной в своих претензиях на единственное законное представительство, единственно верной христианской власти. Я думаю, что эта точка зрения теперь отмирает. Я полагаю, что я и мои братья помогают ее уничтожить. И поэтому я говорю, что жестяная баптистская молельня в Арканзасе ничуть не менее представляет христианство, чем собор святого Петра в Риме. Но вернемся к вашему вопросу: почему Иисус Христос?
Ответ лежит во многих местах. Он лежит еще прежде, чем произошло историческое воплощение, в логике. Мы говорили о всемогущем Боге. О всемогущем Боге и его любви к человеку. Что может быть логичнее его появления среди людей? Мы говорили о грехе. То, что человек не понимает до конца природу греха в силу слепоты, причиненной силой дьявола, ни в малейшей мере не умаляет ужасного воздействия греха на чистоту божественного сияния. Грех, совершенный человеком, должен быть искуплен. Не проклятием, но жертвой. Никакая чисто человеческая жертва не может смыть ужаса греха. Отсюда необходимость в божественном жертвоприношении.
— Ладно, — сказала домохозяйка в бусах, — но почему вообще Рим решил, что имеет право считать себя единственным э-э-э религиозным авторитетом? Я хочу сказать, вы ведь — папа, верно?
— Верно, — ответил папа.
— Я хочу спросить, почему это Лютер заблуждался, а э-э-э Кальвин и Генрих Седьмой, нет, Восьмой и э-э-э Билли Грэм[648] и пятидесятники и Уильям Пенн[649] и… э-э-э правы?
— Римская церковь наделена первичным авторитетом в силу исторических причин, — ответил Карло. — Существует не прерывавшаяся ни разу преемственность, восходящая к святому Петру, распятому в Риме на том месте, где теперь стоит Ватикан, и продолжающаяся вплоть до меня самого, как вы справедливо заметили, папы. Ни один разумный католик в наше время не станет отрицать того, что в шестнадцатом веке и позднее назрела необходимость в реформах церкви. Он может лишь сожалеть о том, что эти реформы приняли вид создания новых оснований в знак протеста. Но необходимой вещью сегодня является христианское братство. Я не претендую быть его главой, только лишь священником-координатором. Я думаю, что это вполне разумно, ибо основано на исторической традиции. Рим есть символ христианского единства, не более. Нам не следует более говорить о католиках и протестантах, а только о христианах.
Я выключил телевизор. С меня было достаточно. Я знал все эти аргументы, которые можно было бы вполне доверить изложить и зеленому семинаристу. Но если от президента Соединенных Штатов ждут подчинения демократии маленького экрана, почему к Отцу всех верующих должны прилагаться иные критерии? Хочешь получить дурмана, иди к хозяину. Хозяин сидел в гостиных миллионов американцев, изрекая христианские истины из первых рук. Именно дурман, иначе не скажешь. Успокоительное.
Я лег в постель, взяв экземпляр романа “Африка!” в мягкой обложке, автор Рэндольф Фулдс также известный под именем Нголо Басату. Семьсот пятьдесят страниц. Продано шесть миллионов экземпляров в твердом переплете. Скоро по нему будет поставлен фильм. Я его купил внизу, в сувенирной лавке “Холидей Инн”. Я не читал его “Плач облаков”, но понял, что это о том же: черный секс и насилие. Он хорошо продавался в Британии, где несмотря на призывы к его запрету закон молчал. Закон сожрал “Любовные песни И. Христа” и на время его аппетит был удовлетворен. Я прочел несколько страниц этого свежего опуса, но вскоре почувствовал, что дальше читать не могу. Вся Африка казалась похожей на постель, на которой огромный мускулистый персонаж по имени Бмути кидал свою огненную палку куда попало. Бмути символизировал нового могущественного черного. Он мог бы стать черным Пантагрюэлем с Нигера, но ему недоставало поэтичности и юмора. Это был медийный робот с тремя или четырьмя компьютеризированными выражениями лица. На странице 23-й он, кажется, вострил свое орудие, чтобы вонзить его в персонажа по имени Бована, который вполне мог быть списан с Ральфа, окультуренного американского черного, который не знал как лучше африканизироваться. Трахну тебя, парень, тебе же на пользу пойдет, Вот так оно лучше всего.
— В будущем году, — произнес мой племянник Джон, — “Африка!”
Мне послышались в этом слове кавычки и восклицательный знак.
