— Ох уж этот вопрос, — улыбнулся Карло. — Он будет преследовать меня до конца дней моих. Человеческое семя, содержащее в себе таинственную силу новой жизни, не должно рассматриваться как просто побочный продукт сексуального спазма, которому иногда милостиво дозволяют исполнить его биологическое предназначение, а иногда рассматривают его как смертельную неприятность. Если бы мистер и миссис Шекспир практиковали контроль рождаемости, возможно, что Уильям Шекспир никогда бы не появился на свет. И тоже самое можно сказать о родителях святого Павла, Авраама Линкольна, президента Эйзенхауэра. И, если позволите, о моих собственных родителях, кто бы они ни были…
— Окончательная девственность, — сказал Джон. — Давайте сотрем и прошлое, и будущее.
— Тише, Джон, мальчик мой.
— Нам следует подумать о громадном потенциале человеческого семени, о том сколь отчаянно порочно выбрасывать его как мусор. Очень хорошо, очень хорошо, я могу предвидеть ваши возражения на только что сказанное, но помните, что они продиктованы не безразличной черствостью. Это слова церкви унаследованной мною, но не церкви, которую еще только предстоит построить. Традиция говорит о том, что главная функция женщины состоит в том, чтобы производить новые души к вящей славе Господней. Наш век говорит, что у женщины есть долг перед ее собственной душой и что нельзя осуждать ее на жизнь, состоящую из одних родовых мук. Ну что ж, контроль рождаемости заключается во взаимной воле мужчины и женщины воздерживаться от полового соития. Это может быть трудно, но это хорошо и даже свято. Но помните, — голос его приобрел угрожающие ноты, подбородок выпятился как у дуче, нос нацелился на аудиторию как опасное орудие, — мы должны быть настороже против смертной ереси, утверждающей, что жизнь священна лишь после того, как покинет утробу, что это еще несформированное безымянное существо есть лишь расходный материал. От этого лишь один шаг до снисходительного отношения к аборту, который есть ни что иное как детоубийство.
В ответ на это послышались гневные возгласы этих сильных эмансипированных женщин. Громкий голос Карло перекрыл их подобно рыку льва.
— Любовь, — воскликнул он, — любовь куда величественнее животной случки. Любовь мужчины к женщине есть символ любви Бога к человечеству. Нам что же, следует стать не лучше зверей, находящихся в вечной течке? Неужели мы не можем научиться любви духовной, преодолевающей похоти плоти? Любовь, любовь, любовь нам нужна.
Гнев поутих, ибо теперь казалось, что он направлен против любви. Карло смягчил тон. Он даже улыбнулся и сказал:
— Отец ваш небесный не есть персонификация биологии. Он знает ваши беды. Он плачет при виде мира голодных. Но не вините его в его собственном голоде, голоде до душ человеческих.
— Ваал, — сказал Джон, — Молох.
— Джон, мальчик мой.
— Небеса безграничны. У них нет пределов как у нашей земли. Плоды их никогда не иссякают, голод неведом им. И тем не менее, говорит Господь, дом сей должен быть наполнен. Наполнен бесчисленными душами человеческими, каждая из которых пирует в своей божественной неповторимости.
— Дауны? — крикнул кто-то. — Жертвы талидомида[651]?
— Души, души, я говорю о душах. И я говорю и всегда буду говорить о любви. Позвольте на этой ноте мне и завершить. Любовь Бога достаточно велика, чтобы простить наши слабости. Он лишь просит нас сделать все, что в наших силах для наполнения царства Его. Он не просит о невозможном.
— Выключи его, — попросил Джон.
— Да, выключи. — Она подчинилась. Она снова села и мы поглядели друг на друга.
Она была и хорошей хозяйкой, а не только, как я понял, хорошей учительницей, и как я мог заметить, очаровательной молодой женщиной. Эта маленькая гостиная была довольно хорошо обставлена мебелью, подаренной к свадьбе, стояло в ней и кресло-качалка, а на кофейном столике лежал альбом репродукций Тьеполо; но чувствовался и ее собственный вкус в подборе комнатных растений (папоротника и традесканции), а также в том, как были расставлены различные безделушки, с которых была тщательно стерта пыль: добытые Джоном в экспедициях тотемы и амулеты, а также и выбранные ею самой стекло и фарфор, и картины с цветами на стенах цвета клубники со сливками: любовь в праздности, любовь в тумане, любовь, истекающая кровью. Я знал, что она умела хорошо готовить, особенно ей удавались блюда американской кухни: жареная грудинка, окорок в яблочно-апельсиновой глазури, южные пироги. При взгляде на нее слезы выступили у меня на глазах: вот, чего я был лишен, что мне отроду было заказано. Слезы чуть было не побежали у меня из глаз, я с трудом подавил их, с любовью глядя на них обоих. Я представил их обнаженными вместе, стремящимися доставить друг другу радость, не думающими о создании нового Уильяма Шекспира, а Карло хмурился, взирая на них с потолка.
— Еще виски? — спросил Джон.
— Ну, давай. На посошок.
— Простить наши слабости, — произнесла Лора. — Что он имел в виду?
