Отец и муж был в отъезде, в Денвере, штат Колорадо. Там проходила конференция по сравнительной литературе, где он читал доклад о влиянии Кафки на творчество Штрелера. Я отчетливо помнил, как за день до прибытия гестапо Штрелер говорил мне, что Кафку он не читал, вернее начал читать “Замок”, но был настолько поражен дурным немецким языком, что дочитать не смог. Тем не менее, я не сомневался в том, что профессор Майкл Бреслоу, сумеет или уже сумел найти убедительные доказательства того, что Штрелер был в долгу перед Кафкой. В литературоведении можно доказать все что угодно. Да зачем далеко ходить за примерами: кто-то недавно читал статью о том, что я в долгу перед сэром Хью Уолполом.
Итак, я пил свой кофе без кофеина не сдобренный курением, пока Ив, моя четырнадцатилетняя внучатая племянница уписывала второй кусок бананового торта. Слышно было как лед хрустит у нее на зубах. Что я могу сказать о ней, кроме того, что она была обречена? Она была пустовато миловидна, как и ее мать, уже с небольшой крепкой грудью под девичьим лифчиком. На ней был новенький дирндль[656], не все молодые люди в Америке в те времена носили джинсы; на длинных американских ногах зеленые шерстяные гольфы. Маленькие красивые ножки обуты в черные балетные тапочки. Чисто вымытые соломенные волосы перетянуты резинкой в конский хвост. Ушки маленькие и розовые, носик вздернутый, как пятачок. Мозги забиты всем тем мусором, который только могли поставить серьезные пропагандисты американских ценностей, утех и стимулянтов.
Она, в самом деле, была одной из наследников или наследниц. Пока в кинотеатре “Симфония” на Бродвее повторно крутили видение конца света, приближающегося к южной Австралии, как он представлялся Невилу Шюту[657], другой ее двоюродный дедушка вещал в Мэдисон-сквер-гарден о начале новой эры для всех. Ив была наследницей и радости, и отчаянья, которые каким-то образом были родственны друг другу.
Пока она соскребала с тарелки последние остатки торта Сары Ли, весело прозвонил дверной звонок.
— Это Боб, — сказала она. Дожевывая торт, она побежала открывать ему дверь. Боб тоже был одним из наследников. Он был шести с половиной футов ростом, но его скелет еще не успел обрасти необходимой зрелой мускулатурой. Он был очень нескладен. Он носил очки. Я в какой-то момент удивился, почему в комиксах американцев всегда изображают очкариками. Никогда ранее ведь не существовало нации с таким хорошим зрением. Наверное, это как-то связано с философией потребления. Если есть место, пустовать ему не положено. Панглосс[658] благодарил Бога за то, что он дал человеку нос и уши, чтобы можно было носить очки. Карло, человек, умевший говорить на разных языках, наверное, согласился бы с Панглоссом. Я никогда не спрашивал, читал ли он Вольтера, да теперь уж слишком поздно было. С другой стороны, я думал, что еще не поздно обратиться к нему по более срочному поводу. Сегодня днем я послал ему записку через архиепископа Нью-Йорка: читатель еще узнает о ее содержании. На ответ я не надеялся.
— Это — тятя, — сказала Ив, — мистер Туми, великий писатель. А это Боб.
Длинная тонкая рука вытянулась в сердечном приветствии.
— Здравствуйте, мистер Туми. А какие книжки вы пишете? — На нем были неимоверно длинные бежевые штаны и ядовито-зеленая ветровка. Юное лицо казалось материком благожелательной наивности.
— Романы. Как Невил Шют. Ну, не совсем как Невил Шют. Он — инженер, знаете ли. Участвовал в создании дирижабля R-101.
— Правда? — Он никогда не слышал о Невиле Шюте. — Я мало читаю, мистер Туми. Мы с Ив часто ходим в кино. Рано или поздно все книги станут фильмами. Осталось лишь дождаться.
— Невил Шют — автор “На берегу”.
— Правда? Ну, я и говорю, надо лишь подождать, — сказано с самой милой интонацией. — Иви, ты готова?
Они ушли, наследники фильмов с попкорном и автоматами по продаже кока-колы в вестибюле. Ну и еще, хотя и в другом месте, грибовидных облаков и массового голода. Мне теперь было дозволено курить. Энн отложила мытье посуды на потом. Мы сидели в креслах-качалках в длинной гостиной, являвшейся, на самом деле, библиотекой профессора сравнительной литературы Бреслоу. Стоял погожий весенний вечер. Окно выходило на Вест 91-ой улицы и, если его раскрыть и высунуться, можно было увидеть Риверсайд-драйв и яркий химический закат над Гудзоном. Хорошая состоятельная семья с достойным видом на будущее. Моя племянница Энн, которой было сильно за тридцать, была столь же сладка и не питательна, сколь и шоколадка “Херши”. Хорошие зубы, прекрасный цвет лица, слегка располневшая, но все еще стройная фигура.
— Мне только что подумалось, — сказал я, — что этим двум детям интереснее пойти посмотреть конец света, наступающий от радиоактивного пылевого облака, ползущего на юг, чем послушать новое слово Господне в Мэдисон-сквер-гарден.
— Боб — баптист, — ответила она, а Ив вообще равнодушна к религии. Только матери об этом не говорите.
Матери? Ну конечно, матерью была Ортенс.
