Сама она не выглядела старой, только на шее появились морщинки. На ней была широкая синяя льняная юбка, блузка с неглубоким вырезом и бантом, короткий жакет с накладными карманами, бронзовые чулки. Туфли на высоких тонких каблуках он сбросила. Повязка на глазнице выглядела даже привлекательно: зеленая с миниатюрными голубыми розами. Волосы благодаря умелой краске сохранили цвет юности: голубые цветы просвечивали сквозь медовую лавину.
— Останьтесь у нас, — произнесла Дороти, — я имею в виду, насовсем. — И тут ее глаза снова наполнились слезами. — Нет, это было бы несправедливо к вам. Вам не нужно это видеть… о дьявол… — Ортенс обняла ее.
— Пока я не забыла, — сказала Ортенс, — звонил твой агент. Говорил что-то об экранизации одной из твоих книг. Он думал, что ты приедешь раньше. Он уехал на Мартас-Винъярд[652], вернется только в понедельник.
— О какой книге он говорил?
— О той, которую ты написал, когда я была еще школьницей. О Сократе. Я о ней совсем забыла. А когда он о ней упомянул, вспомнила.
— Сократ на экране. Что ж, дела не так уж плохи.
— Я и еще один звонок получила. От одного из братьев Кампанати.
— Что, Его святейшество, в самом деле, соблаговолили?
— Да нет, от другого.
— От Доменико, черт побери.
— Нравится мне это “черт побери”, — попыталась улыбнуться Дороти. Зубов у нее недоставало. — Повеяло доброй старой Англией.
— Где он есть или был?
— В Ментоне или где-то там. Наверное, вспомнил один из наших счастливых деньков. Сколько лет прошло. Он хочет ко мне вернуться. Говорил, что во всем потерпел провал. Можем ли мы, как это сказал мистер Элиот, начать все заново? Похоже, он был пьян. Слезы чувствовались даже на другом конце трансатлантического кабеля. Слишком поздно, ответила я, самые печальные слова в языке. — Она еще крепче обняла Дороти.
— Бедный Доменико, — промолвил я. — Я слышал, что в поисках выхода он пошел по пути всех бездарных музыкантов. Шумовые эффекты. Синтезатор Муга. Фон из птичьих голосов.
— О Иисусе, — вдруг вскрикнула Дороти. — Простите, простите, простите. Это так неожиданно…О, Иисусе. Мучительный пот лил с нее ручьем. Ортенс нежно утирала его одним из множества полотенец, лежащих горой на столе и кровати. Кровать была двойная, они по-прежнему спали вместе.
— Идите, Кен, — простонала Дороти, — не надо вам это… — О, Боже, это так…
Унизительно, хотела сказать она; она права. Затем спазм прошел. Она лежала в изнеможении и произнесла:
— Цикута, — слабым голосом. — Ciguë. Помните “Сократа” Сати? Говорят, скоро выйдет запись.
— Я буду следить, — ответил я, — и сразу же пришлю вам.
— Я не хотела, милая, — улыбаясь пересохшими губами, сказала она Ортенс.
Просто эта острая колющая боль пришла так внезапно… врасплох.
Мне вдруг с колящей болью вспомнился тот день в чикагской больнице тридцать лет назад. Я знал, что Карло сейчас едет по Пятой авеню, приветствуемый многотысячной толпой зевак, благословляет их, бумажный дождь устилает его путь; бумага, как пальмовые ветви, под колесами его святого лимузина. Я с трудом добрался к ним на такси, улицы были перекрыты, кругом пробки, клаксоны гудели. “Папа”, — объяснил шофер, мусоля дешевую сигару. Приди же, пожалуйста, соверши снова чудо. Исцели подругу и любимую женщины, которую ты назвал святой. Нет, теперь умолять об этом бесполезно. Сила, как я убедился, действует по собственной прихоти, она глуха к мольбам, капризна, как добро. Никаких милостей друзьям, никаких друзей.
— Я вернусь вечером, — сказал я. — Я обещал провести вечер с племянницей и, как это правильно сказать: с внучатой племянницей или двоюродной внучкой? Никогда не помнил всех этих терминов. Оба звучат глупо.
— Глупая девчонка, — произнесла Ортенс.
— Да нет, милая, она ничего. Просто они теперь все такие.
— Да-а уж, — по-американски растягивая гласные, сказала Ортенс. — Одна из наследничков.
— Наверное, все-таки, наследниц, — заметил я.
— Милый Кен, черт тебя побери. Пишешь ведь из рук вон скверно, а такой педант. Надо мне сделать твой бюст.
Я не уловил связи.
Моя племянница Энн приготовила блюдо под названием “новоанглийский отварной обед”, на вкус напоминающее соленую губку. За ним последовал недоразмороженый банановый торт “Сара Ли” и кофе без кофеина: никто в этой семье не терпел кофеина. Когда я стал раскуривать “Ромео и Джульетту”, Энн сказала:
— Пожалуйста, не курите, дядя Кен. У Ив аллергия на табачный дым.
— Мам, дай мне еще кусок торта, а потом тятя может курить сколько угодно. Боб поведет меня в кино.
— Что вы собираетесь смотреть, дорогая моя?
— “На берегу”[653]. В кинотеатре “Симфония”. С Грегори Пеком[654] и Авой Гарднер[655]. Про конец света, который наступит в 1962 году.
