— Таким как был, Энн. Я теперь именно таков, каким представляет меня твоя дочь: все в прошлом, столетний дед и все прочее. Спасибо за ужин.
Я сухо поцеловал ее в узкий лоб.
Ортенс сидела в баре в своем тигровом полосатом домашнем халате. Она выглядела усталой и пила неразбавленный скотч с большим количеством льда.
— Она спит? — спросил я.
— Уснула примерно полчаса назад. Я сделала ей инъекцию РТб. Дозы приходится все время увеличивать. Она опять говорила о цикуте, а потом просила прощения. Я думаю, что насчет цикуты она права.
Я выпил рюмку бренди, на сей раз не благословенного христианскими братьями. Наливая его, я почувствовал слабое подобие боли, от которой страдала Дороти. Опухоль находилась в толстой кишке. Неоперабельная.
— Есть какая-нибудь современная замена цикуты?
— Я думаю, бутылка скотча и сто таблеток аспирина.
— Слишком неудобно. Да и Карло не одобрил бы. Ты, кстати, от него никаких вестей не получала?
— Ты имеешь в виду — по телевизору? Мы смотрели примерно пятнадцать минут, как он говорил о любви. Затем Дот сказала, что лучше давай посмотрим какой-нибудь старый фильм. Ну и посмотрели “Победить темноту” с Бетт Дэвис. Не самый лучший выбор.
— Я имел в виду нечто личное. Частное письмо или что-нибудь подобное. Он всегда был о тебе очень высокого мнения.
— Это изменилось с тех пор, как миланцы обнаружили, что у святого Амвросия были яйца. Нет, ничего я от него не получала и не жду. Пусть держится от меня подальше. За заказ я ему благодарна, как и за всякий заказ вообще. А скоро буду благодарна этим людям в Бронксвилле.
— Каким людям?
— В колледже Уилера. Они хотят, чтобы я у них преподавала историю искусств. Я у них однажды выступала с лекцией о скульптурной технике. Прошло неплохо. Мне необходима будет работа. Не ради денег, конечно.
— Бедная, бедная Дороти. Сколько ей еще осталось терпеть это?
— А сколько мне? Христос немного помогает. Но не думаю, что распятие было хуже рака.
— Ты думаешь, что Дороти решится, ну, всерьез попросить?..
— Она всерьез будет кричать. Серьезней просьбы, я думаю, не бывает.
— У меня бессонница. Доктора в Марокко не боятся выписывать лишних рецептов. У меня в сумке сто коричневых таблеток. Я знаю, что этого достаточно. Бедняге Джеку Таллису в Танжере хватило и тридцати пяти, чтобы отчалить. И не из-за рака, из-за несчастной любви. Я тебе их оставлю. Когда имеешь их наготове, как-то легче оттягивать и оттягивать до тех пор, когда оттягивать уже некуда. Тебе бы самой поспать надо. Тебе никакие таблетки не нужны.
— Она проснется через час. Или раньше. Мне нужно быть наготове. Я утром поспала, когда приходила медсестра с двухчасовым визитом. И завтра снова посплю. Мне не требуется много сна. Буду спать, пока звенят колокола и Карло вещает телекамерам о любви и мире. — Помолчав, она сказала. — Прости меня за Ральфа.
— У Ральфа все в порядке.
— Нет, я имею в виду тебя и Ральфа. Это ведь была моя идея, в конце концов.
— О, какое-то время все было хорошо. Но я старый, тощий, да еще и кожа цвета проклятых. Это не могло длиться дольше. У таких как я никогда не бывает надолго.
— Хорошее заглавие — “Цвет проклятых”, — сказала она. — Для Джеймса Болдуина или Ральфа Эллисона или другого приятеля Ральфа где-то там. Тут в Центральном парке случилось ужасное дело. Белого мальчика затащили в кусты возле памятника Гансу Андерсену и отрезали ему яички. Он пошел пописать в кустики, а его мать все удивлялась, что он там так долго возится. А этот чертов Карло вещает о новой эре любви и терпимости. Иди-ка ты спать, Кен. И пусть сны твои будут о любви и терпимости.
На следующее утро я обнял бедняжку Дороти, я знал, что это в последний раз. Она тоже это знала и рыдала, прижавшись ко мне. Последние прощальные визиты: последний сеанс в кино, последний ланч в бельгийском ресторане на Вест Сорок четвертой улице, последний взгляд на крокусы в Центральном парке, последний обед, приготовленный на ее собственной кухне, последний взгляд на Кена Туми, старого, высохшего, но ужасно здорового. Я обнял Ортенс с любовью и болью, оставил, не сказав ни слова, пузырек с барбитуратами на обеденном столе и пошел ловить такси в аэропорт Ла Гуардиа. Я успел на полуденный рейс в Оклахома-сити.
Память меня подводит, поездки по американским университетам слились в моем сознании с американской миссией Карло, о которой я рассеянно узнавал из газет и с экранов гостиничных телевизоров. Не знаю, справедлив ли я к этим временам и потенциалу церковного обновления, ассоциируя этот свой трансконтинентальный тур (отнюдь не последний) с причудливыми инновациями как ритуального, так и доктринального характера, которые благословляли его сильные толстые руки. Было ли это в колледже Рокхерст в Канзас-сити, где я видел мессу, чья литургия была заимствована из поэмы Ковентри Патмора “Ангел в Доме”[660]. Было ли это в пенсильванском городке под нелепым названием Калифорния (назван так за давно исчерпанные шахты), где я видел мессу в стиле рок с гитарами и ударником и хором певшим:
