— Майк считает, что дети должны сами выбирать, во что им верить, когда они достаточно подрастут, чтобы понять все это. Он не хочет повторения своего собственного детства.
— Горькая ирония. Двоюродный дед Ив — глава церкви, а она предпочитает радиоактивные осадки.
— Я говорила Майку, что надо начинать с малых лет. Но он настоял, чтобы она пошла в школу, где религии не учат. Если у нее никогда ее не будет, ей и тосковать будет не о чем. Я ей рассказала про Господа нашего умирающего на кресте, а она ответила: “Бедняжка. Ему, наверное, больно было?” Когда ей действительно нужно будет это, она сама к этому придет. — Помолчав, она спросила. — Он ведь не настоящий родственник, верно? Я едва помню отца, помню только, как он сбежал, сказав напоследок, что мы — не его дети. А мать ничего не говорила.
— Законно, — ответил я, — все законно. Твоя мать недавно получила звонок от твоего законного отца. Она тебе говорила?
— Она мне ничего не говорит. Мы вообще редко видимся. Она меня не любит. Никогда не любила. Всегда только Джон, Джон, Джон. Что он сказал?
— Он хочет к ней вернуться. Католический закон и католическая совесть заели на старости лет. Нерасторжимые узы. Она его, конечно, не примет. Наверняка сопьется до смерти.
— Хотите домашнего лимонада?
— Я предпочитаю бренди.
Она пошла к бару, расположенному под полками, забитыми сравнительной литературой и фотографией Томаса Манна, где он был изображен в виде надменного гамбургского промышленника. Ноги у нее были стройные, как у матери. Она достала бутылку “Крисчен Бразерз”. Наливая мне, она спросила:
— У вас было время поболтать с Ив. Что вы о ней думаете?
— Рано судить. Милый ребенок, но Бога ради, чему их в наши дни учат? Вся ее мифология, это — содержание мультфильмов, которые крутят по телевидению субботними утрами для детей. Она взялась читать “Над пропастью во ржи”, но осилить не смогла, сочла это слишком трудным чтением. Людям моего поколения трудно поддерживать беседы о Супермене, Утенке Дональде и Дебби Рейнольдс[659]. Господи, вы выросли, говоря по-французски и по-итальянски, а она никаких языков не знает. В школе они читают двадцать строк из Виргилия в дурном прозаическом переводе на английский. О Елене Троянской она узнала из кинофильма. Прошлое мертво и мира за пределами Соединенных Штатов не существует. Вы что, ни разу не возили ее в Европу?
— Мы ездили с ней во Францию, но от тамошней пищи она заболела.
— Я боюсь, — пророчески изрек я, — великого вакуума. Его можно временно заполнить Уолтом Диснеем, но какой-нибудь сильный порыв ветра все это сдует, как пух. Понадобятся более мощные болеутолители. Она мне сказала, что один из ее учителей сидит на наркотиках. Она читала книжку какого-то типа, сказала она, может быть, я его знаю; оказалось, что речь шла о моем старом приятеле Олдосе Хаксли. Про видения и реальность, о том, что истину постичь так же просто, как включить телевизор.
— Да, был такой учитель, Перрен его фамилия. Дирекции пришлось его уволить.
— Ну что ж, — сказал я, — она ваш ребенок. И Америки. Но, я гнилой европеец, скажу, что ей требуется солидная начинка. А не жвачка и дурацкие мультики.
— Она — просто нормальный здоровый подросток женского пола, — стала заступаться она.
— С аллергией к сигарному дыму. И, как она мне сказала, к помидорной кожуре. И к золотарнику, когда он цветет. И от прикосновения к кошке она начинает чесаться. Это все — суррогаты европейского чувства вины.
— Во всяком случае, в сексуальном отношении она нормальна, — сказала Энн. Это был камешек в мой огород. И, конечно, в огород матери. — Слава Богу хоть за это.
— Ты хочешь сказать, что она уже успела переспать с этим долговязым юношей, который водит ее в кино? И что у нее была нормальная физическая реакция на это?
— Это мерзко, дядя Кен, вы знаете это. Я имела в виду, что ей нравятся мальчики и что она получила восемьдесят пять баллов, отвечая на опрос журнала “Мадемуазель”, касающийся секса. Она нормальна. И она — хороший ребенок. — Энн покраснела. — Она начала читать статью в одном из литературных журналов Майка. В ней говорилось о гомосексуальном напряжении в британском романе. Она увидела ваше имя и сказала, глядите-ка, тут про тятю, а я и не знала, что про него в журналах пишут. И спросила: “А что такое гомосексуальность?” Видите, насколько она невинна.
— Ну и как, вы с Майком ее просветили?
— Майк ей очень хорошо объяснил. Он сказал, что гомосексуалисты это те, кто любит мужчин, от слова гомо, то есть мужчина; и она тогда сказала: “Ну, значит и я — гомосексуалистка”.
— Этимология его неверна. Ну что ж, значит тятя оказывает разлагающее влияние. А Супермен, Грегори Пек и сенатор МакКарти — это нормально. Пойду я, пожалуй. Надо еще с твоей матерью поговорить перед сном.
— Вы ведь ей не расскажете о том, что Ив не ходит в церковь и тому подобное?
— Ее не очень волнует Ив. У нее сейчас полно других проблем.
— Послушайте, дядя Кен, я не хочу, чтобы вы обижались. Я понимаю, что вы не можете перестать быть таким, какой вы есть…
