Конечно, утешительно узнать, что человек совсем не плох и что во всем виноват моральный вирус, доставленный в Эдем на космическом корабле. Если умудренные опытом не могли без улыбки слышать о дьявольской силе, то молодежь с готовностью в нее верила. Участились случаи подростковой преступности, включая акты бессмысленного сексуального насилия, пыток и убийств, в которых виновные винили дьявола. Дьявол стал столь же ощутимой реальностью, как и Христос за Детей, и Большой Черный Иисус; его рога и глаза рисовали на басовых барабанах многих рок-групп; имя его призывали во время групповых наркотический оргий и изображали на майках. Если Карло хотел убедить часть христианского населения в том, что существует в мире ощутимая злая сила, не имеющая никакого отношения к первородному греху, то следует признать, он отчасти преуспел в этом.
Как бы то ни было, присутствие его было у всех на виду. Мне до сих пор трудно смириться с мыслью о том, что этот маленький прожорливый попик, которого я угощал обедом на Сардинии в конце войны призванной положить конец всем войнам, стал отцом всех верующих и могущественным живым мифом. Было бы весьма уместным, если бы человек, когда-то бывший его братом, восславил бы его возвышение чем-то вроде берлиозовского “Te Deum”[664] для учетверенного числа деревянных духовых, десяти рожков, шести труб, стольких же тромбонов, трех туб, огромной кухни ударных, ста струнных, органа и голосов, голосов, голосов. Слова “Te Deum”, разумеется, пришлось бы перевести на живые языки. Но Доменико, умолявший, будучи пьяным, о воссоединении брачных уз и пока отвергнутый, осел с бутылкой виски и синтезатором Муга[665] в Ментоне, не создав ни детей, ни великой музыки, и скорбел о своем одиночестве. Я тоже был одинок и Ортенс также после того, как дала испить цикуты бедняжке Дороти. Этот мемуар, как я вижу, теперь стал не просто хроникой одиночества, но и смерти, но так ведь и надо, ибо и сам хроникер при смерти. Хотя вестью одинокого Карло, которому оставалось жить еще пять лет, была, на самом деле, жизнь.
Лора Кэмпион в знак благодарности за мой дар, позволивший ей поехать в Восточную Африку, почти ежедневно присылала мне письма и открытки. Фотографии на открытках изображали залитые солнцем главные улицы, не сильно отличавшиеся от таковых в городах американского юга за исключением памятников великим безымянным черным деятелям. “Я думала, — писала она, — что мы нырнем в “Сердце тьмы”[666], но, разумеется, пока мы только чуть-чуть вкусили побережья, где всем распоряжаются арабы и сирийцы, черной Африки почти и не видели. Что касается антропологических исследований Джона, пока они сводятся лишь к консультациям с другими антропологами; удивительно, сколько их сюда приехало, как-будто каждый стремится урвать напоследок кусочек первобытной или племенной Африки, пока большая современная Африка не пришла ей на смену. Не то чтобы можно было составить впечатление об Африке в целом, о всем огромном континенте, да такого целого и не существует, слишком уж она огромная, даже трудно осознать. Как бы то ни было, завтра мы отправляемся вглубь страны, сперва на поезде из Дар-эс-Салама в Додому, затем на машине до Рунгве, а уж оттуда сама пока не знаю куда. Джон узнал из вторых рук, но другого способа не было, что, действительно, существует связь между языковыми структурами и семейными отношениями, и что когда что-то подобное инцесту вползает, как насекомое, в язык, язык разваливается как ветхая постройка, так что похоже, что его теория об универсальном характере этих взаимоотношений звучит солидно. Пока все, что я видела, выглядит великолепно, и еда тоже: жареная птица, названия которой я даже не знаю, волосатые дивные на вкус фрукты и напиток из перебродившего кокосового молока, который приятно слегка пьянит, хотя пахнет горелой бумагой.”
